Авторские рассказы - Юлии Вернер

— Триста тысяч? Ты сейчас серьезно? — я брезгливо отпустила угол листа с расчетами из клиники, и бумага плавно спланировала на мраморную столешницу. — Мама, это просто имплантация, а не пересадка сердца. Валентина Ивановна сидела напротив меня на высоком барном стуле, вцепившись в свою сумочку так, словно я собиралась её отобрать. На её лице застыло выражение оскорбленной добродетели, которое я выучила наизусть еще в пятом классе. — Ты цены видела, Кира? — она тяжело вздохнула, демонстративно потирая грудную клетку слева...

— А ты думала, я на тебя запишу? Чтобы ты потом при разводе полквартиры оттяпала? — Сергей даже не оторвался от экрана ноутбука, словно мы обсуждали покупку хлеба, а не тот факт, что я два года оплачивала чужую недвижимость. Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке уведомление из налоговой, которое по чистой случайности вытащила из почтового ящика. Обычно почту забирал муж, но сегодня я вернулась раньше. Там черным по белому значилось: объект налогообложения — двухкомнатная квартира, плательщик — Воронова Тамара Ивановна...

— Это не еда, а помои для свиней, ты уж извини за прямоту, — Валентина Андреевна демонстративно отодвинула тарелку с солянкой, едва зачерпнув ложкой. — Сережа, как ты это ешь? Там же один жир плавает. Я же говорила: желудок у тебя слабый, наследственный, тебе такое нельзя. Я замерла с половником в руке. Сергей, мой муж, сидел напротив матери и, как болванчик, кивал головой, не смея поднять на меня глаза. На столе стоял ужин, на который я потратила три часа после работы, а атмосфера на кухне накалилась настолько, что, казалось, вот-вот лопнут стекла...

Звук застегивающейся молнии на чехле с моим платьем резко резанул по слуху. — Если ты сейчас же не начнешь собираться, я завтра подаю на развод, — заявил Олег, поправляя галстук перед зеркалом. Он даже не смотрел на меня, уверенный, что я испугаюсь, начну извиняться и через пять минут буду готова ехать на юбилей к его матери. Но вместо привычного страха я почувствовала странную легкость. Словно гора с плеч, которую я тащила десять лет. Я аккуратно повесила платье обратно в шкаф. — Ну, что ты застыла? — Олег недовольно цокнул языком...

Горячий чай плеснул мне на пальцы, но я даже не почувствовала ожога. Я замерла с чашкой в руках посреди кухни, боясь скрипнуть половицей. Из-за приоткрытой двери балкона, где курил мой муж Вадим, доносился громкий, пронзительный голос его матери, усиленный динамиком телефона. Усталость после двенадцатичасовой смены, которая обычно валила меня с ног, мгновенно испарилась, уступив место холодному, ясному осознанию предательства. — Да что ты мямлишь, я не понимаю! — голос свекрови, Ларисы Ивановны, буравил воздух...

Огромная коробка с пышным красным бантом жгла мне руки, словно в ней лежали раскаленные угли. За столом повисла тяжелая пауза, которую нарушил лишь короткий смешок моей свекрови, Регины Львовны. Гости отводили взгляды, не зная, куда деть глаза от неловкости. Я медленно достала из красивой упаковки «подарок» на мой тридцатилетний юбилей: набор дешевых серых тряпок для пола, едкое средство от засоров и книгу с заголовком «Как стать идеальной хозяйкой и перестать пилить мужа». Усталость, копившаяся годами, вдруг исчезла...

Ключ в скважине повернулся только с третьей попытки — пальцы предательски не слушались. Но не от тяжести пакетов с продуктами, которые врезались в ладони, а от глухой, тяжелой усталости, наваливавшейся на Игоря каждый вечер перед этим порогом. Из-за двери не доносилось радостных криков, там слышался лишь бубнеж телевизора и чей-то громкий спор. Игорь на секунду прижался лбом к холодному металлу. Ему нестерпимо хотелось развернуться, спуститься по лестнице и уйти в никуда, лишь бы не видеть этих вечно недовольных лиц...

Тяжелый поднос с мясом оттягивал руки, но никто не спешил помочь. Настя замерла на пороге, глядя, как её муж Игорь заботливо поправляет плед на плечах Алины — его, как он утверждал, «боевой подруги детства». Алина смеялась, запрокинув голову, и её ладонь по-хозяйски лежала на колене Игоря. Насте стало дурно, будто дым от мангала ударил в лицо, хотя угли ещё даже не разгорелись. Это тянулось полгода: взгляды, ночные переписки, «деловые» встречи, а теперь они привезли эту грязь в её дом, на семейный праздник...

Хвост поезда вильнул красным огоньком и исчез в густом тумане, окончательно отрезая путь к спасению. Настя выронила тяжелую сумку прямо в грязь на перроне — плевать, сил больше не было. В ушах до сих пор стоял утренний крик мужа: «Да кому ты там нужна, неудачница, всё равно приползёшь обратно!» — и самое страшное, что он снова оказался прав. Она обессиленно прислонилась лбом к ледяному кирпичу вокзальной стены. Ноги стали ватными, но садиться на грязный асфальт она не стала. Просто стояла, глотая злые, горячие слёзы...

Тяжелый хрустальный фужер с вычурной золотой каймой казался Марине не праздничным бокалом, а булыжником, привязанным к руке. Свекровь выбирала посуду лично, «под цвет штор», совершенно не советуясь с невестой. Марина делала очередной мелкий глоток теплого шампанского только для того, чтобы заглушить тошнотворное чувство тревоги. Ей нужно было не слышать визгливый голос Тамары Игоревны, которая уже пятый час командовала парадом. Этот «пир на весь мир» был не её свадьбой, а бенефисом свекрови. Марине...

Мокрое пятно от запотевшей бутылки дорогого шампанского медленно въедалось в лак дубового стола. Того самого, который Лена просила оставить ей после развода как память. Глядя на то, как Виктор демонстративно ставит бокал мимо подставки, она чувствовала не злость, а тяжелую усталость. Два года судов выжали из неё все соки. Из гостиной доносился его пьяный смех: бывший муж уже в третий раз громко пересказывал по телефону другу, как он «красиво умыл эту курицу», оставив её без копейки и жилья. — Ну че, Ленусь, такси вызвать? Или на автобусе поедешь? — Виктор привалился к косяку...

Грязная кружка с отбитым краем сиротливо стояла на дорогой столешнице из искусственного камня. Той самой, за которую Татьяна Васильевна выложила две свои месячные зарплаты стоматолога. Глядя на это фаянсовое убожество посреди идеального ремонта, она почувствовала не праздничный трепет, а тяжелый ком обиды. В этой квартире, купленной на её деньги, она была кем угодно — спонсором, «кошельком», но только не уважаемой матерью. Невестка за спиной называла её стиль «колхозным», даже не трудясь закрывать дверь в соседнюю комнату...