Ночное дежурство
Катя поерзала на жестком больничном стуле, пытаясь найти положение, в котором спина не будет ныть так отчаянно. Третий час ночи. В палате пахло лекарствами, хлоркой и старым, въевшимся страхом. На кровати, опутанная трубками капельницы, спала Зоя Михайловна.
Катя смотрела на тяжелое, одутловатое лицо свекрови и ловила себя на страшной мысли: ей не жалко. Ей просто тяжело.
Десять лет брака. Десять лет Катя пыталась заслужить хотя бы тень улыбки этой женщины. Но Зоя Михайловна была кремень. Для нее Катя всегда была «женой Максима». Не «Катей», не «невесткой», не «нашей девочкой». Просто функция. Приложение к сыну.
«Жена Максима, подай соль». «Жена Максима, ты опять пересушила котлеты».
Телефон в кармане вибрировал, разрывая тишину. Максим.
— Да, — шепотом ответила Катя, выйдя в коридор.
— Кать, как она? — голос мужа дрожал. Он был в Новосибирске, за тысячи километров, и сходил с ума от беспокойства.
— Спит. Врач был полчаса назад. Давление выровнялось, кризис миновал. Жить будет, — Катя старалась говорить ровно, чтобы не выдать свою усталость.
— Господи, спасибо тебе, — выдохнул Максим. — Ты лучшая. Я бы сам прилетел, но ты же знаешь... рейс только в понедельник.
— Я знаю. Лети спокойно. Я здесь.
— Ты золото, Кать. Правда.
Катя нажала отбой. «Золото». «Лучшая». Для него — да. А для той, что лежит в палате, она — пустое место, которое зачем-то заняло пространство рядом с ее драгоценным сыном.
«Где свои?»
Катя вернулась в палату. Зоя Михайловна открыла глаза. Взгляд был мутный, расфокусированный — последствия удара. Она несколько секунд шарила глазами по потолку, потом скосила их на стул. Увидела Катю.
— А где Максим? — прохрипела она. Язык заплетался, но интонация была прежней. Требовательной. Ни «здравствуй», ни «спасибо, что ты здесь». Сразу — где сын.
— Максим в командировке, — спокойно ответила Катя, поправляя одеяло. — Он прилетит в понедельник утром. Олеся тоже не смогла, у нее ребенок заболел. Я с вами, Зоя Михайловна.
Свекровь с трудом отвернула голову к стене. Всем своим видом показывая, как ей противна эта новость.
— Позвони Олесе, — буркнула она в стену. — Пусть прилетит.
— Я звонила, — терпеливо повторила Катя. — Билетов нет. И ребенка не с кем оставить. Зоя Михайловна, я никуда не уйду. Я буду ухаживать.
Свекровь помолчала. А потом выдала, глухо, но отчетливо:
— Я хочу, чтобы рядом были свои.
Катя остановилась. Эти слова ударили больнее, чем пощечина. В пустой палате, под мерный писк приборов, они упали между ними как стена.
— Я десять лет — ваша семья, — тихо сказала Катя. — Я родила вам внучку. Я стираю ваши шторы. Я вожу вас по врачам, когда Максим занят. Я — свои.
Зоя Михайловна не ответила. Она просто закрыла глаза, делая вид, что спит. Или что Кати здесь нет.
Точка кипения
Около двух ночи Зоя Михайловна зашевелилась.
— Утку... — простонала она.
Катя встрепенулась. Инсульт не пощадил правую сторону тела, свекровь была тяжелой, грузной, и сама подняться не могла.
— Сейчас, сейчас, — Катя привычно подхватила ее под мышки.
Это был тяжелый, неприятный труд. Свекровь навалилась на нее всем весом, цепляясь здоровой рукой за халат так, что трещала ткань. Катя чувствовала запах пота, болезни, старости. Она держала, помогала, вытирала, поправляла. Делала все то, что делают для беспомощных детей или очень близких людей.
Когда все закончилось, Катя, срывая спину, уложила свекровь обратно на подушки. Поправила простыню, чтобы не было складок. Накрыла одеялом, подоткнула края, как делала это каждый вечер своей дочке Вике.
Зоя Михайловна отдышалась. И, глядя в потолок, скрипуче произнесла:
— Ты одеяло не так заправляешь. В ногах тянет. Максим любит, когда уголок загнут конвертиком. А ты комом сунула.
Катя застыла. Ее руки, которые только что мыли и вытирали эту женщину, дрогнули.
Она медленно выпрямилась. Что-то в ней перестало держаться. Как нитка, которую тянули слишком долго — она не оборвалась, а просто отпустила.
— Зоя Михайловна, — голос Кати звенел в тишине палаты. — Я только что вынесла за вами утку. Я надорвала спину, перетаскивая вас. Вы не смогли выдавить из себя простое «спасибо». Но вы нашли силы сказать, что я неправильно заправляю одеяло?
Свекровь скосила на нее глаз.
— Я больной человек! — возмутилась она. — У меня удар был! Ты мне еще замечания будешь делать? Совесть есть?
— Есть, — отрезала Катя. — У меня она есть. А у вас?
— Не смей со мной так разговаривать! — голос свекрови сорвался на визг. — Ты кто такая?
— Я? Я человек, который сейчас единственный в этом мире готов вытирать вам... спину. Я буду вас обслуживать. Молча. Потому что ваш сын меня попросил. Потому что я нормальная женщина и не брошу беспомощного. Но не потому, что вы это заслужили. И впервые в жизни я говорю вам это в лицо.
Признание
Зоя Михайловна опешила. Она привыкла, что Катя молчит. Что Катя терпит. А тут — что-то сломалось в привычном порядке вещей.
— Ты... — начала она и осеклась.
— Я, — кивнула Катя. — Спите. Уголок я поправлю.
Она резким движением перестелила одеяло «конвертиком». Села обратно на стул и отвернулась к окну. Прошел час.
Зоя Михайловна не спала. Катя чувствовала на себе ее взгляд. Тяжелый, сверлящий.
— Ты думаешь, мне легко? — вдруг спросила свекровь. Не зло, а как-то жалобно.
— Что именно?
— Все. Лежать тут. Бревном. Зависеть от тебя. Просить тебя... в туалет. Ты думаешь, мне не стыдно?
— Мне бы тоже было стыдно, — честно ответила Катя. — Но я бы сказала спасибо. Хотя бы раз.
— А мне сложно! — вдруг выкрикнула Зоя Михайловна, и слеза скатилась по ее щеке в подушку. — Сложно мне тебе спасибо говорить! Понимаешь? Всем могу — врачу, соседке, продавщице хлебного. А тебе — язык не поворачивается.
— Почему? Что я вам сделала? Десять лет, Зоя Михайловна. Почему?
Свекровь молчала долго. Только губы дрожали.
— Потому что ты его забрала, — наконец выдохнула она.
Катя моргнула.
— Кого? Максима?
— Он до тебя был мой, — зашептала Зоя Михайловна. — Он каждый вечер звонил. Каждые выходные приезжал. А потом ты появилась. И все. Ты его украла. А я осталась одна в четырех стенах.
Открытка от Вики
Катя смотрела на нее и вдруг увидела не монстра, а глубоко несчастную, одинокую старуху, которая придумала себе врага, чтобы не сойти с ума от тоски.
— Это называется — он вырос, Зоя Михайловна. Не я его забрала. Жизнь его забрала. А вы за десять лет так и не простили жизни этот ход. И наказываете за это меня.
— Легко тебе говорить, — всхлипнула свекровь. — Ты молодая. А я? Кому я нужна?
— Нам. Вика плакала, когда узнала, что бабушку в больницу увезли. Она вам открытку нарисовала. Сама.
Катя достала сложенный вчетверо лист. На рисунке были три фигурки, держащиеся за руки. Внизу плясали буквы: «БАБУШКА ВЫЗДОРАВЛИВАЙ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ВИКА».
Зоя Михайловна взяла листок здоровой рукой.
— Три фигурки... — прошептала она. — Это кто?
— Она сказала — это бабушка, мама и Вика. Втроем.
Рука с рисунком задрожала. Свекровь прижала листок к груди и заплакала. Беззвучно, страшно, кривя рот.
Перемирие
— Катя... — впервые за ночь она назвала ее по имени. — Катя, мне страшно. Что я останусь обузой. Что вы сдадите меня в какой-нибудь интернат...
Катя помолчала. Она смотрела на женщину, которая десять лет портила ей кровь. И понимала, что сейчас всё изменилось.
— Никакого интерната не будет. Вы поедете к нам. В нашу двушку. Комната Максима теперь ваша. Я вчера уже начала оттуда вещи выносить. Вика будет к вам ходить уроки делать. Я буду варить вам суп. Мы будем друг друга бесить, Зоя Михайловна, обещаю вам. Но вы будете дома.
— Зачем? — прошептала свекровь. — Зачем тебе это? Я же...
— Потому что дом — это место, где тебя не бросают. Даже если ты ведешь себя несносно. Мы — семья.
— И вот еще что, — добавила Катя. — Мне не нужно ваше «спасибо». Но когда Максим прилетит, вы скажете ему правду. Вы скажете: «Катя была рядом». Не «жена твоя», а — «Катя была рядом». Сможете?
— Смогу, — тихо сказала Зоя Михайловна. И, помолчав, добавила: — Катя.
К пяти утра небо за окном начало сереть. Катя задремала. Зоя Михайловна лежала и смотрела на нее. Она чувствовала, как зябнут плечи. Здоровой рукой она медленно, с трудом потянула на себя казенное одеяло.
А потом сделала то, чего не делала никогда. Она перебросила край одеяла на Катю.
Тонкий, шершавый край. Но это было все, что у нее сейчас было. Катя во сне поглубже вдохнула и затихла, согревшись. На тумбочке лежал детский рисунок. Три кривые фигурки под ярким солнцем.
Впервые за десять лет они обе были под одним одеялом. И война закончилась.