Лена сидела на подоконнике в кухне и смотрела, как дворники сгребают листву. Сентябрь в этом году выдался сухим и солнечным, но к вечеру всегда тянуло холодом. Она куталась в старую кофту Павла с дурацкой надписью «I ❤️ Python» и пила остывший чай. Кот Борис, рыжий нахал с мордой философа, развалился на батарее и демонстративно жмурился, делая вид, что люди его вообще не интересуют.
— Борь, — позвала Лена. — Он сегодня придёт.
Кот дёрнул ухом, но глаз не открыл.
— Трубу доделает и уйдёт. Навсегда.
Борис зевнул, показав розовый язык. Ему было плевать на человеческие драмы, если миска полна, а батарея горяча.
Лена вздохнула и полезла в телефон. Мама уже третий раз за день написала: «Ну как вы там? Помирились?». Лена стирала сообщение, не отвечая. Что она могла сказать? Что они уже месяц как чужие люди, которые делят одну квартиру на двоих только потому, что развод ещё не оформили? Павел съехал к другу, но вещи оставил, инструменты, старый хлам. И вот теперь заявится забирать этот хлам, а заодно доделать трубу, которую мог починить полгода.
Она представила, как он войдёт. Вечно уставший, с руками в цементе, начнёт сопеть в ванной, греметь ключами, насвистывать этот свой дурацкий мотивчик. А потом уйдёт. И больше не вернётся. От этой мысли в груди заныло так, что пришлось зажать рот ладонью, чтобы не завыть.
— Дура, — сказала она себе. Сама же решила разойтись. Сама же сказала: «Уходи».
Но легче не становилось.
Звякнул домофон. Лена вздрогнула, чуть не уронив кружку. Посмотрела на часы — шесть вечера. Рановато. Она не ждала его раньше семи.
— Кто? — спросила в трубку.
— Это я, — глухо ответил динамик. Голос Павла, хриплый, так всегда после работы.
Лена нажала кнопку, открывая дверь подъезда, и быстро прошла в комнату, глянула на себя в зеркало. Волосы растрепаны, под глазами круги, кофта эта старая. Ну и пусть. Не на свидание же собирается.
Она вернулась на кухню, села за стол, сделала вид, что читает книгу. Книга была раскрыта на одной и той же странице уже полчаса, и Лена даже не помнила, о чём там речь. В голове стучало: «Сейчас войдёт, сейчас войдёт...»
Щёлкнул замок входной двери. Павел вошёл в прихожую, и Лена сразу услышала его шаги. Тяжёлые, уверенные, как будто он всё ещё здесь хозяин. Он остановился на пороге кухни.
— Привет.
— Привет.
Два слова, которые должны были сблизить, но застряли где-то между прихожей и кухней комом ледяной ваты. Павел топтался в дверях, держа в руках сумку. От него пахло цементом, мастикой и той особой, рабочей усталостью, которая въедается в кожу к вечеру пятницы. Лена сидела за столом, поджав под себя ноги, и грызла колпачок гелевой ручки.
— Я в ванную, — сказал он, пряча глаза. — Трубу доделать надо. А то потом… ну, ты сама понимаешь.
— Доделывай, — пожала плечами Лена, не поворачивая головы. — С Борисом можешь не здороваться, он поел и сейчас в фазе «я царь и не вижу тебя».
Она кивнула на подоконник. Огромный рыжий Борис действительно демонстративно смотрел в окно на темнеющий двор, лишь кончик хвоста слегка подрагивал, выдавая, что приход бывшего хозяина не остался незамеченным.
Павел скрылся за дверью ванной. И сразу оттуда раздалось тихое, навязчивое насвистывание сквозь зубы. Лена поморщилась. Эта привычка бесила её шесть лет брака. А теперь, в пустой квартире, этот звук почему-то резанул не по нервам, а по сердцу.
В квартире повисла странная, звенящая тишина, в которой отчетливо слышалось: лязг гаечного ключа, бормотание Павла («не та, ну конечно, не та, какая ж мать твою...»), и редкий шелест машин за окном. Лена смотрела в книгу, которую пыталась читать, но буквы расплывались. Она считала минуты. Семь. Восемь. Сейчас он доделает, соберет свои железяки и уйдет. Навсегда. Это дело решенное. Осталось только доделать эту дурацкую трубу.
====
И тут свет моргнул. Один раз. Второй. И погас.
Лена замерла. Телефон, к которому она автоматически потянулась, остался в спальне. Темнота была абсолютной, хоть глаз выколи, какой не бывает в городе. Только тусклый фонарь во дворе едва серебрил края занавесок.
— Лен? — Голос Павла из коридора прозвучал глухо и, как ей показалось, испуганно.
— Я здесь, — ответила она в темноту. Голос предательски дрогнул.
— Ты как? Сиди, я сейчас, — загремело в прихожей. — А где у нас… у тебя спички?
— В ящике под иконкой, — машинально ответила она. Под иконкой, которая висела ещё у её бабушки. Они никогда не были особо верующими, но иконка осталась и спички там лежали всегда.
Чиркнуло. Маленький огонек выхватил из мрака его лицо — сосредоточенное, с глубокими тенями от усталости. Он зажег тонкую длинную свечу, одну из тех, что Лена покупала для настроения на распродажах в «Икее».
— Авария, наверное, — сказал Павел, ставя свечу на стол. Свет задрожал, заставляя тени плясать по стенам. — По всей улице темно, в окно видно.
Он не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, перепачканной рукой теребя край рубашки.
— Сядь уже, — неожиданно для себя сказала Лена. — Мельтешишь.
Он сел. На тот самый табурет, где сидел всегда, завтракая перед работой. Борис, спрыгнул с подоконника и, не глядя на Павла, грациозно запрыгнул Лене на колени.
— Предатель, — усмехнулся Павел, глядя на кота. — а я его три года колбасой тайком кормил.
— Он уважает только постоянство, — парировала Лена, поглаживая рыжую шерсть. — А не того, кто приходит трубы чинить раз в год.
Повисла пауза. Свеча тихо потрескивала. За стеной кто-то громко и возмущенно крикнул: «Опять эта старая проводка!», и хлопнул дверью.
— Ты… прости, что я с этой трубой так долго тянул, — вдруг выпалил Павел, глядя на огонек. — Руки не доходили. Работа, потом это все…
— Это все — это наш развод? — Лена почувствовала, как внутри закипает старая, привычная злость. — Паш, не надо. Не начинай. Ты пришел дело делать. Вот и делай.
— Да не могу я делать, когда темно! — не выдержал он. — И вообще, я не только про трубу.
— А про что ты можешь говорить в темноте, чего не мог сказать при свете? — Лена подняла на него глаза. В отсвете свечи они казались огромными и блестящими. — Месяц мы молчим. Месяц! По телефону — «да», «нет», «скинь документы». А тут, видите ли, темнота развязала язык.
Она ждала, что он снова замкнется, встанет и уйдет в свою ванную. Но Павел молчал. И вдруг до нее дошло: он ждал этой темноты. Сам бы он никогда не начал. Упертый баран.
— А ты почему в моей кофте ходишь? — спросил он тихо.
Лена вздрогнула.
— Она удобная.
— Врешь.
— Не твое дело.
Борис неожиданно спрыгнул на пол, потянулся и… запрыгнул на колени к Павлу. Тот от неожиданности дернулся, но кот устроился с поистине королевским видом, подставив голову под почесывание.
Павел машинально почесал кота за ухом. И негромко сказал, глядя на Бориса:
— Я по тебе скучал. По нему. И по… по тому, как ты на кухне утром сидишь. Кофе пьешь. И на Борьку ворчишь, что он со стола таскает.
Лена смотрела на его руки. Большие, в цементе, с обломанными ногтями. Они так привычно, так нежно гладили рыжую шерсть. Эти же руки строили им дачу, эти же руки держали её, когда у неё температура под сорок была. Эти же руки собирали чемодан месяц назад.
— А я по тебе не скучала, — соврала она. Голос осип. — Я злилась.
— На что?
— На то, что ты молчишь! Что я для тебя как мебель! Есть, хорошо, нет, ну и ладно! А поговорить, а спросить, а просто обнять? — Лена с силой сжала край стола. — Я устала быть удобной, Паш. Устала угадывать твое настроение по тому, как ты насвистываешь. Я живой человек! Или была.
— Ты была не мебель, — глухо сказал он. — Дура ты. Мебель не трогают так, как я тебя трогал. Мебель не целуют в затылок, когда она спит.
— Это было год назад, — Лена сглотнула ком.
Павел поднял на нее глаза. В них блестело что-то такое, от чего у Лены сжалось сердце.
— Я люблю тебя, Лен. Дурак. Молчаливый. Но люблю. А как говорить — не знаю. Слова все кажутся фальшивыми. А трубу починить — это я могу. Это по-настоящему. Чтоб у тебя вода не капала.
— Господи, Паша, — выдохнула Лена. — Какая труба? Мне не труба нужна была, мне ты нужен был. Весь. С твоим свистом, с твоим упрямством, с твоими ночными сменами.
— Я есть, — просто сказал он. — Я же пришел.
— Чинить трубу.
— И тебя увидеть.
— Я понимаю, ты злишься, — продолжил Павел. — Имеешь право. Я мудак, что молчал всё время. Но я правда не знал, как… Я думал, если работаю, если деньги приношу, если трубы чиню — этого хватит. Видимо нет.
— Недостаточно, — тихо подтвердила Лена. — Мне не деньги нужны, Паш. Мне нужно, чтобы ты со мной говорил. Просто так. Про то, что случилось на работе, про свои мысли, про то, что болит. А ты всё в себе.
— А если я не умею? — он развел руками. — Меня так воспитали: мужчина должен решать проблемы, а не ныть. Вот я и решал. А теперь вижу, что нарешал…
— Нарешал, — усмехнулась Лена.
Борис громко замурлыкал, нарушая тишину. Павел улыбнулся уголком губ — впервые за этот долгий месяц.
— Смотри, он за меня заступается, — кивнул он на кота. — Говорит: «Не гони мужика, дура».
— Сам ты дурак, — всхлипнула Лена и сама не заметила, как по щеке покатилась слеза.
Она злилась на себя за эту слабость, но слезы катились сами. Павел пересадил кота на пол, поднялся и подошел к ней. Сел на корточки, взял ее холодные руки в свои, шершавые, пахнущие мастикой.
— Лен, я все понимаю. Я козел. Я не умею говорить. Но я… я без тебя не могу. Квартира пустая. Холодно. Я с подушкой разговариваю как дурак. Прости меня.
— За что? — спросила она шепотом.
— За всё. За молчание. За то, что ты тут одна ревела. За то, что не понимал.
Он обнял её прямо так, сидя на корточках, уткнувшись лицом в колени. Лена гладила его по жестким, чуть влажным после работы волосам, и чувствовала, как отступает та ледяная стена, которую она строила месяц.
====
Свет зажегся так же внезапно, как и погас. Люстра на кухне противно заморгала и залила все ярким, безжалостным светом. Стали видны морщинки у глаз Павла, его небритость, мокрые глаза Лены и раздавленный колпачок ручки на столе.
Павел поднял голову, зажмурился. Потом посмотрел на Лену.
— Ну вот, — сказал он с сожалением. — Свет дали.
— Угу, — кивнула она, вытирая щеки.
Он медленно разжал руки, поднялся. Посмотрел в сторону ванной.
— Я пойду, доделаю? — спросил он с такой интонацией, словно спрашивал разрешения остаться навсегда.
— Иди уже, — Лена попыталась придать голосу строгости, но не вышло.
Павел кивнул и пошел в коридор. На пороге остановился, обернулся.
— Лен, а чай у тебя есть? — спросил он, глядя на пустую кружку на столе. — А то я после работы...
— Есть, — ответила она.
— Налей, а? — попросил он. — Я быстро.
Лена посмотрела на его старую кружку, встала, взяла чайник.
Борис, жмурясь, снова запрыгнул на подоконник и уставился в окно, на загоревшиеся огни соседних домов. Ему, было все равно, есть свет или нет. Главное, что его люди перестали шипеть друг на друга.
Из ванной снова донеслось тихое, счастливое насвистывание.
====
Неделю спустя Павел въехал обратно. Вещи занимали половину коридора, и Лена ворчала, что опять бардак, но ворчала уже по-доброму. Они договорились: по четвергам — «день откровений», когда можно говорить всё, что накипело, без обид. По субботам — совместный ужин с готовкой. И никаких «потом», «завтра», «как-нибудь».
— Ты только не молчи, — просила Лена. — Даже если кажется, что не стоит говорить, говори.
— Ладно, — соглашался Павел. — Но если я начну болтать без умолку, ты сама попросишь заткнуться.
— Посмотрим.
— Слушай, — сказал он. — А почему мы вообще разбежались? Из-за чего конкретно?
Лена замерла.
— Ты серьёзно не помнишь?
— Ну… помню, что ссорились часто. Из-за мелочей. Но из-за чего последняя капля?
— Из-за твоего молчания, — сказала Лена. — Ты тогда пропадал на работе, приходил поздно, я пыталась поговорить, а ты отмахивался. И я подумала: «Если я ему не нужна, зачем я здесь?».
Павел вздохнул.
— Дурак.
— Это мы уже выяснили.
— Прости.
— Я тебя простила уже. Ты главное больше так не делай.
— Не буду.
Он подошёл и обнял её.
Борис, наблюдая за этой вознёй, мудро помалкивал. Он вообще считал, что люди слишком много суетятся. Но если они оба его чешут за ухом — он не против. Он лениво зевнул и отвернулся к стене.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться
Рекомендуем почитать