Коля уехал. Автобус увёз его в Тюмень, и казалось, увёз с собой половину света, и всё веселье. После шумной, плотной недели, наполненной его смехом, общими играми в снегу и тёплыми вечерами за настолками, мой мир опустел. Даже с подружками теперь как-то не так — мы собирались, но в разговорах постоянно всплывало: «А помнишь, Коля тут сказал…», «А вот когда мы с Колей…». И воцарялась тишина, грустная и понимающая.
Остался только телевизор. «Ну, погоди!» уже пересмотрен до дыр, «Утренняя почта» кончилась. Сидеть целый день, уставившись в экран, оказалось мучительно скучно. Руки сами искали дела. И тут мой взгляд упал на стопку потрёпанных журналов «Крестьянка», которые мама бережно собирала. Это была сокровищница! Выкройки платьев с гигантскими плечами (которые мама никогда не шила), советы, как вывести пятно со скатерти, и, самое главное, — рецепты.
Я листала страницы, пахнущие типографской краской, и наткнулась на целую статью: «Праздник на столе: сибирские пельмени с грибами». Там были фотографии: аккуратные, с резными краешками пельмени лежали горкой на деревянном блюде. Это выглядело так вкусно, так по-взрослому и сложно! Мысль засела в голове: я сделаю это. Удивлю всех. И, может, даже напишу Коле в письме, что научилась готовить сибирские пельмени. Это звучало солидно.
Готовить я, в общем-то, не боялась. Научилась рано. Моё первое «варево» случилось лет в восемь, на лесной делянке. Мы с отцом ездили туда зимой — он с мужиками валил лес, а моя задача была скучная и мёрзлая: собирать с поваленных веток шишки для будущего питомника. Я быстро продрогла, заныла и начала канючить: «Пап, я домой хочу…»
Отец, весь в инее от дыхания, посмотрел на меня, потом на костёр, где в сугробе тлели гигантские брёвна, и буркнул:
— А давай-ка ты нам, дочка, супец сваришь? Мужики есть хотят, а самим некогда.
— Я не умею! — испуганно пискнула я.
— Чего тут уметь? — Он махнул рукой в сторону рюкзака. — Вон котелок с кипятком стоит. Из рюкзака картошку достань, порежь. Колбасу туда же, луковку. Кинул в воду, посолил, лаврушки кинул — вот тебе и суп. Голод — лучший повар.
Он говорил это так просто и уверенно, будто я каждый день варила щи на двадцать человек. И я, девочка ответственная, взялась. Повесила котелок поближе к жару, выудила из рюкзака мороженую колбасу «охотничью», картошку и две жёлтые луковицы. Нож у отца был здоровенный, складной. Я, пыхтя, нарезала всё крупными, неровными кусками и с чувством исполненного долга швырнула в бурлящую воду. Потом — соль. Потом — лавровый лист. Вот с ним я и перестаралась. В пакетике листиков было немного, и мне показалось, что для такого большого котелка надо много. Я высыпала, наверное, половину. Аромат над костром стал густым, пряным и немного пугающим.
Но когда мужики, с красными от мороза лицами, обступили котелок и начали черпать моё варево большими ложками, я замерла в ожидании. Они хлебали, причмокивали, и один, дядя Миша, хрипло сказал: «О, с перцем, ядрёно!» Они решили, что это перец. И никто не сказал, что невкусно. Все ели с жадностью, хвалили: «Молодец, Олька! Настоящая хозяйка!» А я, сидя на пне и согревая руки у костра, чувствовала себя настоящей взрослой поварихой. С тех пор я не просто не боялась готовить — я это полюбила. Любила этот магический процесс превращения разных продуктов во что-то единое, вкусное и нужное. К одиннадцати годам мама уже спокойно могла оставить мне задание: «Оля, свари картошку, сделай салат». И мне это было не в тягость, а в радость, почти игра.
Но пельмени — это новый уровень. Настоящий кулинарный вызов из журнала «Крестьянка». Я изучила рецепт. Тесто. Начинка. Лепка. Всё казалось понятным. И вот, когда мама ушла на работу, а Светка заигралась у подружек, я приступила к операции «Сибирские пельмени».
Первая диверсия случилась сразу. Муки в привычном мамином мешке не оказалось. Видимо, кончилась, а новую ещё не купили. Но на верхней полке шкафа я нашла спасительную коробку. «Крахмал картофельный». Я прочитала надпись: «Для киселей, соусов». Чем не мука? Тоже белый порошок. Наверное, так даже лучше — пельмени будут прозрачные, диетические! Я, не мудрствуя лукаво, высыпала крахмал в миску, добавила воды, яйцо и стала замешивать. Тесто получилось… странным. Не упругим и крутым, как в рецепте, а липким, тягучим, каким-то студенистым. Оно не собиралось в колобок, а прилипало к рукам и стенкам миски мерзкой белой плёнкой. «Наверное, так и надо, — убедила я себя. — Оно же потом раскатается».
Перешла к начинке. Тут было проще. В кладовке висели связки сушёных грибов — белых, подосиновиков. Это мы с папой их собирали осенью, а мама высушила. Я, как заправский лесник, набрала пригоршню, залила их в миске кипятком. Пока они размокали, пахнуло вдруг лесом, осенью, той нашей грибной охотой с отцом. Это был хороший знак. Разбухшие грибы я пропустила через мясорубку. Страшный железный агрегат скрипел и плевался тёмно-коричневой массой. Я добавила туда обжаренный лук (немного подгоревший), соль, перец. На вкус (я лизнула ложку) было… очень грибно. И суховато. Но я решила, что в пельмене, с тестом и бульоном, всё будет идеально.
Самое сложное — лепка. Я раскатала своё крахмальное тесто. Оно не раскатывалось, а растягивалось, как старая жвачка, рвалось и снова липло к скалке. Я отрывала кусочки, пыталась слепить лепёшечку, клала ложку грибной массы и… Пельмень не хотел залепляться. Края не склеивались, масса вылезала наружу. Получались какие-то бесформенные, липкие, в грибных разводах, кульки. Я сделала штук двадцать, пока не закончилось тесто. Они лежали на столе, печальные и неказистые, больше похожие на жертву какого-то неудачного химического опыта, чем на праздничное блюдо с фото.
И тут вернулась мама. Она зашла в кухню и замерла на пороге. Картина была эпическая: вся поверхность стола и часть пола были усеяны комками липкого белого теста. Мясорубка не мыта, с неё свисали коричневые грибные «сопли». В раковине гора посуды. В воздухе висели запахи подгорелого лука, грибов и моего отчаянного труда.
— Оля… — медленно начала мама. — Это… что произошло?
Я, вся перемазанная в тесте и грибах, с сияющими глазами, выпалила:
— Я пельмени сделала! Сибирские, с грибами! Как в «Крестьянке»! Хочешь попробовать?
Мамино лицо прошло через несколько стадий: шок, попытку понять масштаб катастрофы, и наконец — самое лучшее материнское выражение, где смешаны ужас, умиление и глубокая жалость.
— Из… чего тесто? — осторожно спросила она.
— Из крахмала! Муки не было, — бодро отрапортовала я. — Они будут прозрачные!
Мама закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами.
— Ну что ж, — вздохнула она. — Давай варить твои… прозрачные пельмени.
Мы поставили кастрюлю с водой. Когда она закипела, я с гордостью опустила туда свои творения. То, что произошло дальше, было печально и предсказуемо. Пельмени не держали форму. Они моментально расползлись. Крахмальное тесто превратилось в мутную, клейкую массу, в которой плавали тёмные островки грибной начинки. Вода загустела, стала похожей на жидкий кисель. Запах стоял специфический.
Мама зачерпнула половником эту субстанцию, перелила в тарелку, посмотрела на меня и… попробовала. Я смотрела, затаив дыхание. Её лицо скривилось.
— Ну… — она долго жевала один грибной комочек. — Начинка… грибная. Суховата. А тесто… Олюшка, тесто из крахмала не получится, только клейстер. Им обои клеят.
Мои надежды рухнули. Я чувствовала, как по щекам начинают ползти предательские слёзы обиды и досады. Я так старалась!
Но мама не стала ругать. Она отставила тарелку, подошла ко мне, обняла за плечи и сказала тихо:
— Зато — пыталась. Сама. Молодец! И грибы замочила, и лук пожарила. Это главное. А с тестом… — она улыбнулась. — На следующей неделе пойдем в сельпо, муку свежую купим. И будем учиться вместе. Настоящие пельмени слепим. Со свининой и говядиной. Хочешь?
Я, всхлипывая, кивнула. Хотела. Очень. Потому что даже в этом липком, неудачном крахмальном месиве и странной грибной массе был вкус чего-то важного. Неумелого, но своего. Попытки сделать мир вокруг чуть вкуснее, чуть уютнее в ту неделю, когда стало так тихо после отъезда Коли. И мамины слова «будем учиться вместе» звучали теплее любого, даже самого удачного пельменя с той картинки из «Крестьянки». Значит, не всё потеряно. Значит, впереди ещё будут и настоящие пельмени, и письма Коле. А пока — нужно отмыть кухню. Это, как оказалось, было самой сложной частью всего кулинарного подвига.
***
Последний день новогодних каникул я провела у бабы Нади. Её дом стоял рядом со школой, и не нужно было идти с нашей дальней улицы за два километра по морозу на учёбу. Так я и жила почти всю зиму у бабы и деда. Они помогали мне с уроками, бабушка учила рукоделию. А еще я много времени проводила с прабабушкой Фёклой, которая тоже жила в доме бабы Нади.
Она для меня была как что-то древнее в моём современном мире. От неё так и веяло стариной и другой жизнью. Она видела в своей жизни всё: революцию, коллективизацию, бунт в 20 году, Отечественную Войну, смерть детей. Мало только счастья было в её жизни, а радость была лишь в детях и в труде.
Прабабушка моя Фёкла Турлыгина родилась в деревне Буньково, что в Упоровском районе Тюменской области в 1905 году. Родилась и выросла Фекла в простой крестьянской семье, видела своими глазами, как в стране проходила революция, как маленькие хозяйства соединяются в большой колхоз. В этом колхозе и сама она много лет дояркой отработала.
Замуж она вышла молодой девчонкой, еще и двадцати годов не было, и до большой войны успела родила четверых детей. Муж Антон, любимый и ненаглядный ушел на ту войну и не вернулся…
Осталась она одна с четырьмя ребятишками на руках. Голодные послевоенные годы, непосильный труд не сломил молодую женщину. Маленькая она была, но жилистая. От работы только крепче на ногах стояла. Овдовев, не озлобилась, не впала в уныние – ведь детей поднимать надо, учить. Несмотря на то, что было у неё четверо детей, к молодой вдове сватались буньковские парни, да прабабушка моя в сердце одну любовь хранила. Так и не вышла больше замуж, но жила не одна, а с детьми, скучать некогда было. Всех выучила, в люди вывела. Дочка старшая Надежда (моя бабушка по отцу) стала первая, кто в семье высшее образование получил, гордость Феклуши – дочка учительша!
Шли годы, сама уже Фёкла стала бабушкой, внуков нянчила, пестовала. Жила она в доме своего младшего сына Валерия. Да беда в дом пришла – умер сыночек младшенький. Не стала Фёкла на шее у невестки-вдовы сидеть. Уехала жить к своей дочери Надежде в наше село Суерка. Там, говорит, доживать свой век буду.
Тяжело ей в новом доме привыкать было. Уже не хозяйка в избе, тут дочка и зять главные. И подружки все в Буньково остались. Горько это – на старости лет жизнь менять. Но и на этот раз Фёкла унывать не стала, руки не сложила – ткала, пряла, в огороде работала. Несколько лет нянчилась с правнуком Андрюшкой, пока силы были.
К годам восьмидесяти прабабушка моя стала жаловаться на зрение. «Соринка в глаз попала, никак сморгнуть не могу». Как ни промывала глаза – никак эту соринку не могла смыть. А в больницу не ходила. Да и чего в деревенской больнице разглядят? Так и не заметили, вовремя не вылечили глаукому, от которой Фёкла совсем ослепла.
Я помню прабабушку уже совсем древней старушкой. Маленькой, сухонькой, сидящей на лавочке во дворе или в своей комнате на табуретке. Было её уже больше восьмидесяти лет. К 1990 году она уже была слепая и глухая. Чтобы ей сказать что-то, приходилось в самое ухо кричать. А видела она только солнышко, как светлое пятнышко.
Но все равно не могла жить без работы. Я в мелочах помню, как выглядели её руки. Крупные натруженные ладони и кисти рук были обвиты жилами и венами, которые просвечивали сквозь пергаментную кожу. Постоянно она что-то делала своими руками: то теребила шерсть, то пряла пряжу, то вязала. Говорила, что с работой и жить не так страшно, и думы не такие горькие.
Помню, как она молилась тихонько, чтобы уж наконец закончилась её жизнь.
«Да за что мне доля такая окаянная? Да чем же я Бога прогневила? В чем грех мой великий? Прибери уж меня, Боже, к деточкам моим, к Антону!»
И даже я, совсем еще ребёнок, понимала, что так жить страшно – в полной темноте и тишине. Я ребенком плакала с ней вместе из сострадания. Мне её жалко было очень. Была моя бабушка человеком глубоко верующим. Верила, что на все - воля Божья.
Она жила во тьме, но со светлой душой. Была у неё крепкая память. Всегда знала, какой на дворе год, и даже какой день недели. Баба Фёкла любила рассказывать нам разные народные сказки и прибаутки.
Я, как могла, помогала прабабушке. Мне было её жалко, но я понимала, что век её скоро закончится. А мы останемся. И мне хотелось побыть с ней как можно больше времени, чтобы помнить её рассказы и её сухие морщинистые руки…
***
Были в нашей простой деревенской жизни моменты, которые не менялись никогда. Особенно зимой, когда темнело рано, и за окном, кроме сполохов метели да редкого огонька на улице, не происходило ничего. Тогда в доме у бабы Нади и деда Михаила случалось главное вечернее таинство — включали радио. Оно было похоже на лакированный чемоданчик с тёмной тканью вместо динамика и загадочными шкалами, светящимися в темноте мягким зелёным светом.
По вечерам, по окончании программы «Время» по телевизору, дед Михаил неторопливо подходил к тумбочке. Его крупная, исчерченная жилами рука тянулась к круглой ручке настройки. Раздавался лёгкий треск, шипение, похожее на дыхание далёкой Вселенной, и потом из динамика, сперва тихо, а потом всё увереннее, лилась торжественная, знакомая музыка — позывные радио «Маяк». «На-на-на…» Это были не просто звуки - это был сигнал к сбору.
Все дела замирали. Бабушка откладывала вязание. Дед, замолкал, прислушиваясь. Мы со Светкой заползали на диван или прямо на пол, к тёплой печке, подстелив под себя старый плед. Баба Надя садилась в своё кресло. Дед занимал место у самого радио, как капитан на мостике. Свет выключали, оставляя только настольную лампу, бросавшую таинственный отсвет на лица. Комната погружалась в полумрак, и всё пространство заполнял голос диктора — ровный, спокойный, не терпящий суеты. «Говорит Москва! Работает радиостанция «Маяк»!»
Мы, дети, не всегда понимали, о чём говорят. Иногда это были последние известия — слова «пятилетка», «соцсоревнование», «урожайность» проплывали мимо нас, как облака. Иногда — радиопостановка. Вот тогда мы слушали по-настоящему. Из чёрной ткани динамика рождались целые миры. Скачущие по степи кони и звон сабель. Шум паровоза, свист ветра в телеграфных проводах, голоса невидимых людей, говорящих о чём-то очень важном и опасном. Мы не всегда могли следить за сложным сюжетом для взрослых, но мы ловили настроение. Тревогу, надежду, печаль. Это было похоже на коллективное сновидение наяву.
Важен был не смысл, а сам ритуал. Совместное погружение в этот поток звуков. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и слушали. Дед иногда кивал, делая свои, одному ему понятные выводы. Бабушка тихо вздыхала в особенно трогательных местах мелодрамы. Мы со Светкой переглядывались, когда в эфире раздавался смех или выстрел. Никто не разговаривал. Не шуршал. Не звенел чайной ложкой. Это было время полной, почти священной тишины, нарушаемой только голосами из радиоприёмника.
А потом, ровно в конце часа, снова звучали те самые позывные. Как отбой. Как сигнал, что волшебство закончилось. Дед Михаил так же неторопливо протягивал руку и щёлкал выключателем. «Клац». Зелёный свет шкал гас. Голос стихал. И в наступившей внезапной, оглушительной тишине комнаты будто взрывался воздух: все вдруг начинали двигаться, вздыхали, потягивались. Бабушка вставала, чтобы поставить чайник, зажигала свет. Мы со Светкой начинали болтать, пересказывая друг другу обрывки услышанного, домысливая, чего не поняли.
Это было больше, чем просто слушать радио - это была семья в сборе. В едином, тепловом контуре под вой метели за окном. Это было чувство защищённости, которое давало не содержание передач, а сам факт: мы здесь, вместе, и от Камчатки до Калининграда в этот же самый час миллионы других семей сидят так же — в полумраке, прижавшись друг к другу, и слушают этот же самый, льющийся из радио, голос. Голос большой, общей страны, который, как одеяло, накрывал нашу маленькую избу в сибирской деревне. И нам было под ним тепло, спокойно и очень, очень по-домашнему. Телевизор мог молчать, пельмени из крахмала — развариваться, а за окном — мести февральская пурга. Но пока по вечерам дед поворачивал ручку настройки и раздавались эти самые «на-на-на-на…», мир вставал на свои, незыблемые места. Всё было в порядке.
Меня зовут Ольга Усачева - это 21 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь