Продолжение темы. Ссылка на первые три поста внизу.
Сегодня поговорим о том, насколько мировоззрение сторонников белой идеи было связным и непротиворечивым. Признаками связности представлений являются духовная зрелость и психическая устойчивость. Дробность и конфликтность усвоенных или выработанных конструктов приводит к нестабильности поведения или, как компенсации этого, к фанатизму и маниакальности.
Эмигрантские мемуаристы писали о снижении морального градуса Добровольческой армии как причине поражения Белого движения. Но сам факт существования морально-этического эталона первых дней Добровольческого движения нуждается в проверке. Обстановка в отрядах корниловцев, потерявших своего вождя, представлена в дневниках И.Г. Эрдели. К весне 1918 г. генерал так же, как и рядовой солдат-фронтовик, устал воевать, но его держит в строю сила инерции. Свое «воевание» он находит глупым, а сбор офицерства под знамя Корнилова видит как реакцию людей, которым в армии безопаснее, чем поодиночке по домам:
«А на наше положение я смотрю без фантазии, трезво и что все это образуется в авантюру, по-моему, где главнейшее не великодержавные мысли, а спасение самих себя. …До чего мне опротивели эти все скитания, риски жизнью, бои и походы и т. д. Ну просто я мученик каждый раз, когда мне надо идти вперед... И только потому, что беру на себя и потому что иначе нельзя, я все исполняю. Я устал воевать, и такая апатия и равнодушие подчас завладевают мной, что просто сил нет. И я буду Бога благословлять, когда буду, наконец, изъят из этой гражданской войны. Та идея, которая была раньше и которая создавала все эту борьбу, я в возможность ее существования изверился давно, а кроме того нечем бороться, голыми руками что ли?» (11.04.1918, ст. ст.).
Во время движения добровольческих отрядов от Екатеринодара начался отток из них людей. Деникин потерял половину своих штабистов. Он и сам стал готовиться к отъезду в Сибирь. Только подход отряда М.Г. Дроздовского остановил процесс полного рассеивания участников Ледяного похода. Таким было настроение в период, который в эмигрантской литературе изображается как время наивысшего подъема добровольческого духа.
У добровольцев сложилась острая потребность в культе вождя. Иной идейной опоры и объединяющего момента командование им предложить не смогло.
При этом командование ВСЮР, где не чувствовалась воля начальника, осуждалось на всех уровнях. Разочарование в лидере означало конец борьбе, поэтому возник миф о злом гении. То, что не могли отнести на счет самого Главнокомандующего, приписывалось генералу И.П. Романовскому. Его обвиняли в сочувствии социалистам и неумении «привлекать и заставлять людей работать». В воспоминаниях П.Н. Врангеля имя генерала Романовского, деятельность ОСВАГа и циркулирующие по армии слухи объединены смыслом одного абзаца, заканчивающимся словами:
«…Чья-то злая воля удачно использовала слабые струны Главнокомандующего».
Врангель принадлежал к критикам начальника штаба.
Если кадровое офицерство мирного времени переживало период жестокой ломки привычных представлений, состояние умов недавно получивших офицерские погоны вообще непредсказуемо. Внешние проявления жажды самоутверждения в новом социальном качестве дополнялись созданием новых мифов, в которых должна была проявиться эта новая групповая идентичность. Самовосприятие добровольческого офицерства, изложенное в эмигрантских мемуарах, включало вещную нищету и возвышенную жертвенность; мифологизацию вождей; романтизм, деформировано-религиозный фанатизм и фатализм; мессианское самосознание, воплощенное в исторические, литературные и религиозные образы. Во многих моментах это искусственный образ, сложившийся постфактум.
Без сомнения, существовали и получили широкое распространение поклонение вождям, преимущественно уже умершим, и фатализм, который был усугублен пьянством и азартными играми.
К картежной игре толкали и объективные причины – напряжение войны и перманентное безденежье. Первоначально движимые алчностью офицеры привыкали заполнять этим досуг. Затем многие становились рабами карт. Начальство пыталось бороться, сажая замеченных в игре под арест. Однако на фронте, особенно во время затишья, никогда не забывали о картах и вели игру на деньги. Популярностью пользовался каторжный преферанс, или терц, требовавший особой концентрации внимания. Безусловно, он позволял выключаться из реальности. Такое явление, как карточная игра, особенно после выдачи жалования, первоначально существовало и в красноармейских частях, но затем она была запрещена специальным приказом Л.Д. Троцкого, что существенно ограничило ее распространение в РККА.
Генерал Е.Г. Булюбаш отмечал безудержное сквернословие среди офицеров-добровольцев, что связывал с демократизацией офицерства в ходе войны и особенно революции. Когда он возмутился тем, что приказы отдаются посредством брани, ротный командир доложил: иначе нельзя, не будут слушаться. Булюбаш считал, что офицера, не исполняющего приказания, лучше расстрелять, чем оскорблять. Другой причиной распространения этой «нормы» поведения был кризис социальной идентичности у младшего поколения интеллигенции (кадетов, гимназистов, реалистов), которое в дореволюционное время не успело закрепить в своем поведении стандарты должного поведения. Будучи по воспитанию принадлежащими к образованному слою, в окопах они получили иные образцы культуры, тем более что их кумиры, например, генерал С.Л. Марков, не чурались сквернословия.
Предстающий со страниц офицерских дневников рваный ритм жизни характеризуется многодневными простоями и внезапными ночными приказами к выступлению, импровизационным стилем командования, явным отсутствием понимания стратегического смысла осуществляемых военных мероприятий. Подобное партизанство было объяснимо с точки зрения того, что они боролись с «босяцкой армией», но это же оказывало на них самих разлагающее воздействие. В итоге уровень дисциплинированности частей никак не тянул на звание профессиональной, офицерской армии.
У офицеров, состоявших в белых армиях, сформировались две автономные системы мировоззрения. Смысл первой выражался в формуле: быть офицером – честь и привилегия. Вторая заключалась в убеждении, что офицер во всем руководствуется своей совестью, потому что сам факт того, что он в армии – это гражданственный шаг, свидетельство его моральности и жертвенности; он – защитник Родины, несет главную тяжесть борьбы с большевиками, поэтому он неподсуден и неподвластен практически никому и ничему в этом мире.
А.И. Деникин писал о печати классового отбора, которой был отмечен процесс формирования его армии. Классовый отбор, несомненно, был, но в качестве критерия следует называть не сословное происхождение, как утверждали большевики, не профессиональную принадлежность и уровень образования, на чем сходились эмигрантские авторы, а социальная идентификация в новых послереволюционных условиях.
Механизмы самоидентификации на уровне личностного Я практически не изучены в психологической теории самосознания, не говоря об исторических вариантах этого процесса. Тут, как всегда, помогает наблюдательный современник. Петр Савинцев, начальник Осведомительного отдела штаба Уфимской группы войск и редактор газеты «Уфимец», в своем дневнике 6 ноября 1920 г. сделал такую запись:
«Натолкнулся сегодня на замечательный эпизод. Офицер из крестьян, умеющий приготовить тесто для хлеба, на предложение своих коллег поставить квашню ответил категорическим отказом, заявив, что такое занятие унижает его офицерское достоинство. Удивительное представление об офицерской чести. А вот генерал Пепеляев, уехав из армии в Харбин, не постеснялся заняться в Харбине просто извозным промыслом».
Здесь Савинцев верно подметил закономерность: чем ближе оказывается человек к границе слоя, который он намеренно покинул, тем агрессивнее он в ситуации, способной вернуть его назад.
Несколько неожиданным выглядит отсутствие сплочения в рядах добровольцев, нашедшее отражение в дневниках офицеров, оказавшихся на одной из низших ступеней иерархии. Казалось бы, им, лишенным почти всего, нужно держаться друг друга. Но что-то этому мешает.
Когда гусар Сумского полка, автор анонимного дневника из ГАККа, вместе со своим товарищем «Дюдей» Поляковым прибыл в часть, стоявшую на побережье Черного моря, то не получил ни обмундирования, ни коня, ни довольствия:
«Мы все время были совершенно отдельно от всех. Никто с нами не разговаривал, никто никуда не звал, никто нами не интересовался. Никому из эскадрона до взводных и к[оманди]ра эск[адро]на включительно не было до нас просто никакого дела. Только “поповичи” всегда были вместе вчетвером, а остальных как-то и не видно было. Такая бьющая в глаза несплоченность офицеров эск[адро]на и отношение к нам также возмущала Полякова. <...> К офицерам приехавшим добровольцами из Совдепии со всеми трудностями и риском такого путешествия, хотелось бы видеть более приветливое отношение, немного больше участия...».
Та же низкая степень сплоченности предстает и в дневниках Псевдо-Петерса (ошибочно приписывается капитану Самурского полка Петерсу). Но в них отсутствие близких связей между сослуживцами выглядит своего рода защитным механизмом, призванным снизить боль от новых потерь человеческих связей. Когда Псевдо-Петерс после двух месяцев лазарета вернулся в свою роту, то оказалось, что почти весь ее состав сменился: «стариков» почти нет. И это притом, что он нашел роту практически там, где оставил, – в Харцызске.
Псевдо-Моллер описал в дневнике, как во время отступления приходилось оставлять в поле и у дорог раненых товарищей, когда не могли уже их нести.
В дневнике Псевдо-Петерса отражен ключевой раскол ВСЮР – на идейных добровольцев (русских, аристократов духа) и своекорыстных ограниченных казаков. Автор, лежа в госпитале в Новочеркасске, скучая, записал: интеллигентных лиц мало, в основном «распущенные физиономии тупой солдатни», особенно непривлекательны донцы; случаются кражи: «дегенераты». За несколько месяцев до этого он переболел тифом и был обобран во время тифозной горячки в лазарете в Новороссийске, но это не стало для него основанием для столь же широких обобщений. Вероятно, уровень сплоченности зависел от командира, кадрового состава, ситуации. Чаще заботу о сослуживцах проявляли офицеры с богатым военным опытом. Псевдо-Петерс же - 24-летний прапорщик военного времени, имевший довольно вульгарные вкусы и мещанские представления о жизни. Его образ мыслей - это перенесенная в военную обстановку обывательщина. Печать классового отбора, о которой писал Деникин, на нем явно лежит.
Тот же Псевдо-Петерс с глубоким удивлением описал драматический эпизод на линии фронта. К его взводу, приняв за своих - все были одеты одинаково, в серые шинели, направились четверо красноармейцев. И только в последний момент они поняли как ошиблись. Самурцы их расстреляли. Один был еще жив и спросил, спаслись ли его товарищи. Когда ответили, что нет, все убиты, солдат закрыл глаза и заплакал.
Внутри Сибирской армии сложился раскол на служивших еще при Комуче, при Директории и на "колчаковский набор". Тех офицеров, кого считали сторонниками свергнутой Директории, смещали даже с должности командира батальона. А части, которые имели репутацию симпатизирующих эсерам или социалистам, или лично бывшему Главнокомандующего войсками Уфимской директории В.Г. Болдыреву, первыми отправлялись на фронт. В дополнение к старым основаниям отчуждения возникали новые, связанные с прохождением службы – карьерное соперничество, плохая работа армейских служб и существование привилегий.
Сторонники Белого движения не демонстрировали связного мировоззрения в каждом индивидуальном сознании и в корпоративном феномене. Почему? А потому что им не было предложено общего понимания целей борьбы и прочих базовых элементов идеологии.
Окончание разговора следует.
Первая часть темы. Вторая часть темы. Третья часть темы.
Текст является отрывком главы из монографии.
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог, а также на паблик в ВК "Меморика".