Феномен белого офицерства был романтизирован в эмиграции. После 1991 г. он зашел и в наше ментальное пространство, будучи подготовленным образами генерала Хлудова в исполнении В. Дворжецкого и поручика Брусенцова - В. Высоцкого. Но в советских фильмах они противоречивые и мечущиеся жертвы неправильного выбора. В 1990-е гг. белый офицер предстал блистательным образцом благородства без единого пятнышка на мундире. Но неужели не интересно узнать, каким он был на самом деле.
В начале немного о различиях офицеров военного и мирного времени в русской императорской армии. Офицеры мирного времени - это профессиональные военные, окончившие военное училище. Они находились в штате армии в мирное время. С объявлением войны в армию призывались люди гражданских профессий, и те из них, кто имел соответствующий образовательный ценз, направлялись на краткосрочные курсы прапорщиков и получали первый офицерский чин. Они и относились к категории офицеров военного времени.
Первым из проявившихся после развала русской армии различий в поведении офицеров было их отношение к своей профессии. Для почти выбитого войной «классического» русского офицера-дворянина был характерен сословный взгляд на военную профессию, т.е. как на повинность, прирожденное ремесло, унаследованную от предков «тягость». Поэтому у представителей военной дворянской касты четко различались между собой профессия по долгу рождения и занятие по личной склонности. Русский офицер отличался широтой интересов и занятий; часто имел подготовку профессионального уровня в других сферах деятельности, которым он полностью предавался после выхода в отставку. Среди них были музыканты, литераторы, коммерсанты, ученые, путешественники, часто весьма выдающиеся. Те кадровые офицеры из солдатских и крестьянских детей, которые подтянулись к дворянским сынам в пореформенное время, восприняли эту черту: А.И. Деникин питал склонность к журналистике и литературе; Л.Г. Корнилов и П.К. Козлов проявили себя как исследователи Востока.
После развала русской армии в 1917 г. у кадровых военных настроения сместились в сторону готовности оставить военную стезю. Полный генерал И.Г. Эрдели в 1918 г. неоднократно выражал желание уйти из армии хоть в дворники. Многие офицеры-мемуаристы писали о кратком периоде цивильной трудовой занятости между демобилизацией из старой армии и поступлением в одну из воюющих армий внутренней войны. Весной 1918 г. возникло целое движение по организации офицерских артелей – сапожных, извозчичьих и прочих. Среди проявлявших готовность сменить род занятий находилось немало кадровых офицеров мирного времени.
А вот офицеры же военного времени особенно упорно держались за свою новую профессию и готовы были посвятить ей жизнь, хотя для многих из них полковая учебная команда или школа прапорщиков была единственным серьезным образованием. Незавидное материальное положение белогвардейских офицеров находит свое объяснение в рамках этой версии: самыми последовательными борцами под белым флагом были недавно получившие погоны неимущие офицеры. Эмигрантский военный историк генерал-лейтенант Н.Н. Головин писал в 1937 г. о том, что офицеры, юнкера, кадеты, студенты, гимназисты, вступившие в Корниловский ударный полк, в большинстве своем до революции были приписаны к крестьянам. Их отличали от по-настоящему крестьянской массы «патриотический настрой» и «интеллигентность». Этот слой людей и стал носителем так называемого белогвардейского мировоззрения.
В составе содержательного аспекта мировоззрения белого офицерства рассмотрим ключевые постулаты о реальном мире, характерные для белогвардейцев.
Внеполитичность VS политизированность
По мнению полковника Лейб-гвардии казачьего полка И.Н. Оприца, политику в армию принесло Временное правительство, введя институт военных комиссаров. Но в действительности политизация офицерского корпуса началась уже в ходе Первой мировой войны. Брожение в офицерской среде было спровоцировано публикациями в кадетских газетах, которые поставили вопрос об измене в высших эшелонах власти. Тогда-то политика правящего кабинета, его состав и отношения с Государственной думой и стали самой животрепещущей темой для разговоров в армии. Из переписки полковника В.А. Ажинова с бывшими однополчанами по 1-му Туркестанскому артиллерийскому дивизиону видно, что между офицерами, поддерживающими доверительные отношения, шел живой обмен мнениями о происходящих осенью 1916 г. событиях. Капитан А. Омельянович писал Ажинову в Казань:
«Живем, дорогой Василий Александрович, тем же, чем живете и Вы и чем живет вся Россия. Питаемся белыми столбцами газет. Но ведь эти белые столбцы тоже красноречивы» (15.11.1916).
Подразумевался скандальный запрет на публикацию речи П.Н. Милюкова "Глупость или измена", где он обвинял окружение молодой царицы, то есть Александры Федоровны, в негласных контактах с германской стороной. Офицеры посылали ординарцев на ближайшие к позициям железнодорожные станции за газетами и телеграммами с известиями о работе Думы. Сообщения об отсрочке ее открытия вызывали «ненависть, грозное рычание», исступление, горькие рыдания «от огорчения» и уверенность, что «это позор, это измена».
Но после Октябрьской революции о своем бурном политическом прошлом белое офицерство предпочло забыть, но не по причине раскаяния, а в связи с тем, что политические пристрастия были существенным фактором разрушения сплоченности, – в среде белого офицерства царило разнообразие антисоветских политических взглядов. Одни, меньшая часть, хранили верность трону, другие мечтали о федеративной демократической республике вроде «Северо-Американских соединенных штатов». Перед эвакуацией из Новороссийска генерал А.Г. Шкуро заявлял генералу Постовскому:
«Я анархист, причем синдикалист, а теперь решил сделаться индивидуалистом, потому что, как ты знаешь синдикалист – это нечто буржуазное. Нет, а ты все-таки будешь “Боже царя храни” вопить» (7.02.1920).
То, что это разнообразие могло иметь самые серьезные последствия, говорят инциденты с Л.Г. Корниловым в Новочеркасске зимой 1918 г., когда комендатура его задерживала по подозрению в контрреволюции; убийство Н.С. Рябовола в Ростове, совершенное противниками чрезмерного фрондирования Кубанской рады; расстрелы офицеров-эсеров в Сибири и т.д.
Проблема политического выбора носила не только классовый, но и мировоззренческий, и психологический характер. Офицерство того времени – явно люмпенизированная среда с соответствующими настроениями нелюбви к сытой публике, к недорезанным буржуям, объясняющими мотивы грабежей и мародерства. Но использование категорий люмпенизация и маргинализация применительно к группам населения страны, переживавшей длительную эпоху трансформации и многолетнюю войну, ничего не объясняет. Чувствительность к либерально-социалистическим идеям, которая действительно присутствовала в среде белых в годы войны и сменившаяся в эмиграции на массовый монархизм, говорит только о специфическом белогвардейском солипсизме, замкнутости на гипертрофированную офицерскую ответственность перед самим собой.
Дневник генерала А.Н. Пепеляева, участника Гражданской войны в Сибири, представляет собой редкий по насыщенности идейно-политический винегрет. Подобная неспособность белых офицеров различать нюансы политических настроений отражена во многих документах. Например, добровольцы считают Кубанскую раду почти большевистской организацией, с которой впоследствии придется бороться. Вследствие низкой структурированности картины мира, характерной для большинства белогвардейцев, у них развились не только нетерпимость, но и нестабильность позиций. Более 14 тыс. бывших белых офицеров к началу 1921 г. оказались в рядах РККА не только под влиянием обстоятельств, но и в силу этого качества мировоззрения. И в эмиграции многие вслед за своим главным историографом Деникиным оправдывали себя тем, что армия привыкла быть вне политики: «Все были воины, офицеры и ждали приказа от высшего начальства».
Отношение к реставрации монархии
Российское общество и правящий дом Романовых прошли длительный путь по истощению доверия к царствующей чете. Нравственный императив Бог-Царь-Россия под постоянной бомбардировкой публичной критики разрушался. Эмигрантские мемуаристы винили в этом внешние силы - немцев или союзников, занявших предательскую позицию. К слову, недавнее изучение рассекреченных документов показало, что причиной желания союзниками смены правления в России было то, что накануне войны, чтобы привлечь Николая II к вступлению в нее, ему было обещано слишком много на Балканах и Ближнем Востоке. На эти пространства Франция и особенно Великобритания имели собственные виды.
Однако аристократическая фронда возникла задолго и до войны, и до Распутина. Около 1900 г. петербургское общество и царский двор начали отдаляться друг от друга в связи с тем, что императорская семья перестала быть центром светской жизни. «Новации» типа желания императрицы самой вскармливать детей иронично обсуждались в салонах столичных дам. В ходе Русско-японской войны звучала критика не только в адрес командования, но и императора, который, дескать, дал себя окрутить Вильгельму, который и натравил его на Японию. Монархизм широких слоев чиновничества и офицерства носил внешний характер: они считали себя монархистами «по службе».
Царская чета словно провоцировала этот процесс, оставаясь удивительно нечуткой к общественным настроениям. Исповедуемые ею средневековые представления о том, что подданные должны подстраиваться под волю монарха, но ни в коем случае не наоборот, толкнули думскую оппозицию на путь заговора. Генерируемые в этой среде компрометирующие династию слухи должны были подготовить общественное мнение к готовящемуся смещению с трона царя. Тот факт, что никто не понес наказания за прозвучавшие в Думе намеки в адрес правительства и царицы, как бы подтверждал слухи о недееспособности царя. Отречение неожиданно вызвало единодушную радость.
Дневниковые записи офицеров и добровольцев, в том числе и дворянского происхождения, относящиеся ко времени революции и Гражданской войны, говорят о том, что они уже не связывают судьбу России и свою собственную с монархией. В анонимном дневнике бывшего офицера Сумского гусарского полка (из Краснодарского краевого архива) это объясняется тем, что монархия запятнала себя тайными соглашениями с Германией и предательством национальных интересов.
Генерал И.Г. Эрдели описал настороженную реакцию офицеров-добровольцев на так называемых "астраханцев" – офицеров, которые вели агитацию за вступление в монархическую и прогерманскую Астраханскую армию. У самого Эрдели отношению к царю было чисто личное: он вспоминал его в молитвах добрым словом, ведь тот ему помогал в жизни и советом, и деньгами, и продвижением по службе. Когда узнал о смерти царя, записал в дневнике: «А жену его, стерву, не жалко, а его безумно жалко». Как и другие вожди-основатели Добровольческой армии, он считал, что монархические лозунги только отпугнут от движения тех, кто готов встать под ружье, и население. Хотя отмечал, что офицеры-монархисты среди добровольцев есть, и их немало, но далеко не большинство.
Один из таких монархистов, судебный чиновник, чье имя не удалось установить, изложил в дневнике свои взгляды:
«Я всегда был уверен и открыто говорил, что в России невозможен республиканский образ правления, по крайней мере в текущем столетии. Слишком не подготовлен к республике наш народ, даже и интеллигентный его слой, не говоря о простолюдинах».
Но это не помешало ему оставить рядом такую запись:
«Читая историю революции 1848 г. во Франции, нахожу, что там [поведение] династии вполне напоминает наши события 1917 года. В обоих случаях упорство монархов, вызванное непониманием справедливости требований народа, помешало им своевременно удовлетворить эти требования. Не упусти Николай 2-й момента дать ответственное министерство, династия Романовых была бы спасена надолго. Ту же ошибку сделал и более умный Луи-Филипп» (4.02.1919).
Слухи о чудесном спасении царской семьи, которые ходили наряду с известием о ее гибели, автор прокомментировал так: бывший император – представитель партии, уже доказавшей свою неспособность руководить страной, поэтому даже если он спасся, «историческая и государственная роль его уже сыграна, а для него возможна лишь жизнь частного человека». Избавление царя от смерти только сняло бы грех с души тех, кто изменил ему и присяге и предал его в руки убийц, резюмировал судебный чиновник.
Монархические настроения существовали в Дроздовском полку, но корниловцы считались республиканцами и сторонниками Учредительного собрания, а марковцы отличались симпатиями к эсерам. Но еще в годы войны звучали призывы не верить тому, что офицеры говорят публично. В основанной монархистом В.В. Шульгиным газете «Великая Россия» бывший толстовец, а теперь журналист с правым уклоном И. Наживин в статье «Республика или монархия?» писал, что публично за монархию высказываются лишь 5%, но с глазу на глаз – 95%. А.И. Деникин писал по этому поводу, что газета принимала свою веру за знание, свои желания – за реальные факты, свои настроения – за народные.
Если в годы Гражданской войны монархическая идея не пользовалась широкой поддержкой в лагере контрреволюции, то в эмиграции она вытеснила все остальные идейные ниши. Обследование общин русских эмигрантов, проведенное на рубеже 1920-1930-х гг., показало, что «подавляющее большинство русских в Польше настроено монархически и консервативно». Вероятно, в эмиграции важно было строить внутренне согласованную историю своей жизни: три года борьбы должны были быть посвящены высокой идее, а не тому аморфному неуловимому содержанию, которое представляла собой идеология Белого движения. Не последнюю роль в этом сыграл раскол русской эмиграции на «добольшевистскую» волну 1917-го года (сторонников Временного правительства) и волну 1920-го года – белогвардейскую (Палеолог С.Н., 1921). Надо было свести их на общей платформе России до 1917 г.
Продолжение разговора следует.
Текст является частью параграфа из монографии.
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог, а также на паблик в ВК "Меморика".