Тема состоит из пяти частей. Это только вторая.
Ссылка на первую часть внизу.
Офицерская Честь
Слова Долг и Честь занимают в белогвардейском глоссарии одно из важных мест. Они часто вступают в противоречивое взаимодействие, толкая офицеров на поступки, наносящие вред объективным интересам движения. Считалось, что за свои действия офицер или стрелок отвечают перед своей Честью и Совестью, как высшим императивом. Например, офицер-командир не считал себя вправе отдать приказ своим подчиненным, если сомневался в благополучном исходе. Этот же конфликт Долга и Чести приводил к отставкам в случае несогласия с политикой командования в самое сложное время на фронте.
На сохранение офицерской чести было направлено противопоставление себя солдатской массе, бережное отношение к кастовым признакам, таким как наличие денщика для бытовых целей и вестового для служебной связи. Русские офицеры считали случаи чрезмерной близости с солдатской массой ненормальными. Штабс-капитан С.Н. Шидловский, как вредное явление, описал питание из общего котла с солдатами на начальном этапе формирования Крымской армии, когда офицерам приходилось еще и самим убирать лошадей.
Британских офицеров в Архангельске удивляла отчуждённость между русскими солдатами и офицерами, которые не общались между собой вне службы. Считая сплочение важным, они в качестве примера привели факт участия младших офицеров британской армии в написании писем семьям своих солдат во время войны с бурами. В ответ на это русские офицеры бросили реплики типа "мы им не лакеи" и "а вас солдаты расстреливали".
Случаи, когда лучше пуля
Самоубийства в качестве крайнего средства защиты офицерской чести имели место в Добровольческой армии и не осуждались. Самоубийцы по причинам Чести были своеобразными героями.
В период солдатских расправ после Февраля оскорбленные офицеры нередко публично кончали с собой. Полковник-артиллерист В.А. Ажинов сам был близок к этому, когда на киевском вокзале подвергся агрессии со стороны солдат. В письме депутату Государственной думы И.Н. Ефремову он дал объяснение своему порыву. Офицеры убивают себя ради того, чтобы избежать дальнейшего углубления вражды и розни между офицерами и солдатами. Таким образом, эти, по его выражению, их «харакири» носили демонстрационный характер, заставляя «своевременно одуматься» солдатскую массу, у которой от открывшихся свобод с непривычки «закружилась голова» (14.03.1917).
На начальных этапах конфликта для участников Белого лагеря жертвенно-альтруистический вариант суицида был наиболее типичен. Полковник Рябинский, желая подчеркнуть боевые качества и моральный дух пулеметной роты, которой в 1-м Кубанском походе командовал есаул Милеев, в дальнейшем командир 3-го Корниловского ударного полка, писал:
«Позволю себе… засвидетельствовать исключительную жертвенность нашей пулеметной роты, которая… дала большой процент застрелившихся тяжело раненных, не желавших заполнять собой санитарный обоз, что тогда считалось высокой жертвенностью части».
Эта «традиция» была вызвана состоянием абсолютной интеграции индивида в социальную среду, обладающую для него значимой ценностью. Эти акты подсознательно были направлены на дальнейшее сплочение остающихся жить.
В декабре 1918 г. в Екатеринодаре случился конфликт генерала Донской армии М.С. Комиссарова с офицерами-добровольцами. Детали неизвестны, но в рапорте Председателю совета управляющих отделами и управляющему Отделом иностранных дел Всевеликого Войска Донского А.П. Богаевскому сказано, что Комиссаров своим вызывающим поведением провоцировал господ офицеров (добровольцев):
«И этот печальный инцидент закончился в конце концов трагически: самоубийством арестованного на гауптвахте полковника конной гвардии Гагарина».
Этот случай получил широкий резонанс. Он упоминается в дневнике княгини Е.К. Кантакузиной (по происхождению - американки):
«7 января [1919 г.]. В Ялте нас встретило известие, что покончил с собой князь Гагарин, муж Мары Пушкиной, оставив троих малолетних детей, старшему всего 6 лет. Гиша [ее сын – авт.], сам измученный и печальный, ходил со мной к Маре, чтобы поддержать ее – она замечательно держится».
Столкнувшись с массовым бойкотом, генерал Комиссаров выехал на Дон.
Михаил Степанович Комиссаров (1870-1933) – фигура специфическая: донской казак, жандармский офицер, «опекун» Распутина, своего рода Азеф из Охранного отделения. Человек, по отзывам знавших его, циничный и беспринципный, пьяница, наглец и провокатор. Когда в 1909-1910 гг. он возглавлял в Красноярске Енисейское губернское жандармское управление, то стал героем сатирической публикации в журнале «Сибирские вопросы» от 6 ноября 1909 г. под заголовком «Арапка, Флек, Топка и подполковник Комиссаров». Вызвал широкий резонанс отказ жандарма оплатить выставленный ему городской управой «собачий» налог в размере 3 руб. за трех пуделей. Комиссаров предъявил официальную бумагу в том, что псы находятся на содержании жандармского управления как служебные псы, в силу чего не подлежат налогу. В 1920-е гг., находясь в эмиграции, Комиссаров сотрудничал с ОГПУ.
Поступок князя можно расценить как жест протеста, отказ находиться под одним знаменем со столь низким типом.
Ближе к завершению войны и поражению эгоистические и аномические «счеты с жизнью» стали преобладать. Последние связаны с потерей опоры, с разочарованием в вождях, лозунгах, смысле борьбы. Этот тип стал преобладающим в эмиграции.
Война как способ существования
Усталость от войны, имевшая место в 1917 г., некоторое время спустя сменилась у многих офицеров пониманием того, что ничего другого, кроме как воевать, они не могут. К этому подталкивало и сокращение числа альтернативных вариантов устройства. В одном из первых после знакомства с Н.Н. Юденичем разговоре адмирал В.К. Пилкин заявил генералу:
«Офицерство терпит нужду, и офицерство желает принять участие в общем деле освобождения России от большевиков. Обе эти причины заставляют офицеров стремиться на какой-нибудь из действующих фронтов. [...] …Может ли офицерство надеяться, что на севере начнутся широкие операции против Петербурга?».
Вскоре он отметил в дневнике, что Юденичу, очевидно, тоже давно хочется «повоевать»: знакомая обстановка войны очень манит его.
Как глава офицерского сообщества в Финляндии, адмирал много и с большой озабоченностью писал о «бедствующем, голодающем или мечущемся, офицерстве». В итоге сложилась категория офицеров, которые «обошли» многие фронта борьбы с большевиками, например, в таком порядке: Северный фронт, потом колчаковская армия, Северо-Западная и в завершение Русская армия Врангеля. Причиной, препятствующей выходу офицеров из этого замкнутого круга, было то, что иностранные государства им давали лишь транзитные визы, запрещающие оставаться на их территории дольше определенного очень незначительного срока.
Святая месть
Большинство мемуаристов склонны объяснять свою борьбу против большевиков жаждой мщения за родных, за собственные унижения, за сорванные погоны, за превращение в бесправных изгоев. Ненависть карающая виделась залогом успеха в войне. Представление о собственном насилии как ответном помогало преодолеть сопротивление традиции и культуры. Это кредо сформулировано в дневнике М.Г. Дроздовского: отбросить традиции культуры, мстить холодным разумом.
На страницы дневника генерала И.Г. Эрдели попало совершенно разбойничье настроение, свойственное скорее маргиналам, а не высшему генералитету:
«Вчера мы с [С.Л.] Марковым говорили, что если с нашими близкими что-либо случилось, и они погибли от большевиков, то мы будем гулять по России, и тяжко отзовется наше гуляние, будем безжалостно резать и вешать в отместку за потерю того, что нам было дорого и что у нас отняли» (после 21.04.1918).
Дело в том, что семьи генералов находились в Новочеркасске и Елисаветграде, на территории, занятой большевиками, и они ничего не знали об их судьбе.
Но были и другие мотивы превращения войны в личное дело. У сторонников Белого движения, которые в предреволюционный период сочувствовали либеральным и эгалитаристским идеям, возникал комплекс искупления ошибок. Они массово отказывались от «заблуждений» молодости. У других, с более устойчивыми левыми воззрениями, враждебность к большевикам имела форму ненависти, как к провокаторам, наполнившим святые лозунги лживым содержанием. Генерал Донской армии В.А. Ажинов, в молодости член народнического кружка, писал: «Они [большевики] имели за собой доверчиво шедшие за ними массы». Как он не любил большевиков, так он отвергал и консерваторов, которые осознанно или нет препятствовали политическому развитию русского народа, вследствие чего он, «опьяневший от нежданно и так обильно хлынувших на него свобод, ринулся в мутные волны большевистской анархии».
Продолжение разговора тут.
Текст является частью параграфа из монографии.
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог, а также на паблик в ВК "Меморика".