Вызов пришёл в два ночи. Я натянул штаны, сунул ноги в берцы и через сорок секунд уже сидел в кабине. Борис Карпыч крикнул адрес – улица Вешняковская, жилой дом, первый этаж. Двигатель рыкнул, и город за окном превратился в полосы света.
Я работал в ПСЧ-42 двенадцать лет. Пришёл в двадцать два – щуплый, злой, с одним рюкзаком и справкой из детдома. Сейчас мне тридцать четыре, плечи шире дверного проёма, и я давно привык входить боком. Привык к запаху. К темноте. К тому, что за каждой дверью может быть всё что угодно.
Но к тому, что случилось на Вешняковской, я не был готов.
Дым повалил ещё на подъезде к дому. Густой, чёрный, с кислой нотой горелого пластика. Я натянул маску, взял ствол и вошёл первым. Коридор – как печная труба. Я прошёл кухню, толкнул дверь в комнату. Огонь забрал почти всё. Мебель, обои — комната выгорела целиком. И я уже хотел развернуться, крикнуть Карпычу, что квартира пустая, когда увидел.
На полу, у самого подоконника, лежал свёрток. Тряпка, мокрая, тяжёлая. Кто-то намочил одеяло и завернул в него что-то. Или кого-то.
Я наклонился. Свёрток был тёплым. Не от огня – по-другому. И он шевельнулся.
Я подхватил его одной рукой, прижал к груди и пошёл к выходу. Не побежал – бежать нельзя, Карпыч это вбил мне в голову в первый же месяц. «Бежишь – падаешь. Падаешь – лежишь. Лежишь – горишь». Я шёл. Левую руку обожгло чем-то – я не понял чем. Пот тёк по спине. Свёрток молчал, и от этого было ещё страшнее.
Я вышел на улицу. Воздух ударил в лицо – холодный, мартовский, со снежной крупой. Карпыч подскочил, потянул маску с моего лица.
– Что у тебя?
Я опустился на колено. Развернул тряпку.
И увидел лицо. Крошечное, красное, сморщенное. Глаза закрыты. Рот – не больше вишнёвой косточки.
Ребёнок. Живой.
Он открыл рот и заплакал – тонко, надрывно, будто жаловался на всё сразу. На огонь, на дым, на то, что мир встретил его вот так. Я держал его на руках и не мог пошевелиться. Двенадцать лет на службе. Я выносил из огня людей, кошек, документы, однажды – канарейку в клетке. Но младенца – никогда.
Карпыч снял куртку и набросил на свёрток сверху. Потом посмотрел на меня. Я знал этот его взгляд – нижняя челюсть вперёд, форменная куртка расстёгнута на две пуговицы, даже сейчас, в марте, при минус трёх.
– Из огня не только выносят, – сказал он. – Иногда огонь сам отдаёт.
Я не ответил. Держал ребёнка и слушал, как он плачет.
Скорая забрала девочку через семь минут. Мне перевязали руку. Я сидел на подножке машины, и куртка моя воняла дымом. Не костровым, уютным, а едким, химическим. Пластик, краска, чужая беда.
Мужики курили рядом, обсуждали. Жилой дом, старая проводка, замыкание. Квартира на первом. Прописана одна женщина, тридцать лет. И младенец, девочка, около трёх недель.
Я стянул перчатки. Костяшки пальцев были плоскими, стёртыми – кожа на них светлее, чем на тыльной стороне ладони. Двенадцать лет в перчатках и рукавицах. Я посмотрел на свои руки и подумал: вот этими руками я её держал.
А потом подумал: где мать?
Но спрашивать не стал.
Утром я поехал в больницу. Не сразу – сначала отстоял в душе двадцать минут. Вода текла серая от сажи. Потом натянул чистое и вызвал такси. Всю дорогу смотрел в окно и не мог отделаться от мысли, что свёрток весил как буханка хлеба. Я на самом деле не знал, зачем еду. Что я скажу? «Здравствуйте, я пожарный, я вчера вынес вашу пациентку из огня, можно посмотреть?» Звучало глупо.
Но я поехал.
В приёмном отделении пахло хлоркой и кофе из автомата. Я назвал адрес вызова, показал удостоверение. Медсестра кивнула и ушла за врачом. Врач оказался мужчиной лет сорока, усталым, в мятом халате.
– Девочка в реанимации, – сказал он. – Состояние стабильное. Ожогов нет – её завернули правильно, в мокрое одеяло. Кто-то знал, что делать.
Я кивнул. Мать знала. Намочила одеяло, завернула дочь и положила у окна, ближе к воздуху. Успела это – и больше ничего.
– А мать? – спросил я.
Врач помолчал.
– Мать не выжила, — сказал он.
Я сжал перевязанную руку. Бинт натянулся.
– Родственники?
– Ищем. Пока – никого. Отец не указан в свидетельстве. Мать, со слов соседей, жила одна. Бабушки не стало год назад. Это всё, что знаем.
Я стоял в коридоре и думал. Три недели от роду. Матери нет. Отца нет. Родственников нет. Что бывает дальше, я знал. Дом малютки. Потом детдом. Потом – как повезёт. Мне не повезло. Или повезло – смотря как считать.
Мне было три дня, когда меня нашли. Не в огне – у ворот пожарной части. Этой самой, сорок второй. Старый начкар, Григорий Фомич Раскатов, подобрал свёрток с крыльца ранним утром. Оформил опеку, потом усыновление. Дал фамилию. Вырастил. Когда мне исполнилось двадцать, его не стало.
Я никому об этом не рассказывал. Ни жене – бывшей жене – ни мужикам на работе. Только Карпыч знал. Он служил вместе с Фомичом, они были друзьями. Поэтому и взял меня в караул, когда я пришёл после армии.
Я стоял в больничном коридоре и смотрел на закрытую дверь реанимации. За ней лежала девочка, которой было три недели. Которую я вынес из огня. Как меня когда-то вынесли из темноты. Не из пламени – из ниоткуда. Но разница невелика.
Кому ещё позвонить? Она же фельдшер. И номер – вот он, никуда не делся.
Я достал телефон. Пролистал контакты. «Женя». С фотографией – старой, свадебной, которую я так и не сменил. На фото ей двадцать два. Сейчас – тридцать два. Десять лет прошло. Пять – с развода.
Палец завис над кнопкой вызова.
Мы не разговаривали полтора года. Последний раз – когда я привозил подарок Ярославу на шестой день рождения. Она открыла дверь, взяла пакет и сказала: «Спасибо. Он обрадуется». И закрыла. Я стоял на площадке и слушал, как щёлкнул замок. Потом развернулся и ушёл. Мог позвонить, написать, прийти. Не стал. Гордость. Тупая, ослиная гордость, из-за которой я потерял семью, а теперь ещё и сына почти не видел.
Но сейчас мне нужна была помощь. Не «какая-нибудь» – а именно её. Потому что я мог позвонить на горячую линию опеки. Мог написать в соцслужбу. А набрал её номер.
Гудок. Второй. Третий.
– Алло? – голос низкий, с хрипотцой, слова быстро, окончания проглочены. Женя.
– Это я, – сказал я.
Пауза. Две секунды, три. Я считал.
– Тимур?
– Да.
Ещё пауза. Я слышал, как где-то на заднем плане Ярослав что-то говорил – неразборчиво, весело. Мой сын. Семь лет. Первоклассник. Полтора года не виделись.
– Что случилось? – спросила Женя. Не враждебно. Настороженно.
Я набрал воздух в грудь.
– Я вчера вынес из огня ребёнка. Девочку. Ей три недели. Мать погибла. Родственников нет. Она сейчас в больнице, и я не знаю, что делать.
Тишина. Долгая.
– Какая больница? – спросила Женя.
Я назвал. И она повесила трубку. Не сказала «еду» – просто повесила. Но я знал Женю. Если она спросила адрес – значит, уже одевается.
Я сел на пластиковый стул в коридоре и стал ждать. Через сорок минут она вошла в отделение. Я увидел её раньше, чем она меня – по походке. Женя ходила чуть наклонив голову вперёд, будто шла против ветра. Всегда так ходила, и в двадцать два, и сейчас.
На ней была серая куртка, джинсы, кроссовки. Волосы убраны назад. Без косметики. Она остановилась в двух шагах от меня, и я встал.
– Покажи руку, – сказала она вместо «привет».
Я протянул перевязанную ладонь.
– Перевязали криво. Сниму – посмотрю.
– Нормально перевязали.
– Тимур.
Я замолчал. Руки у неё были быстрые, точные – фельдшерские. Она работала на скорой уже девять лет. Я знал это из совместной жизни. Знал, как она перевязывает – молча, сосредоточенно, прикусив нижнюю губу. Она и сейчас так делала.
– Рассказывай, – сказала она, не поднимая головы.
И я рассказал. Про вызов. Про дым. Про свёрток у окна. Про мокрое одеяло. Про то, как я развернул тряпку и увидел лицо.
Женя заклеила мне руку и села рядом. Долго молчала.
– Ты хочешь что-то сделать, – сказала она. Не спросила – сказала. Она всегда это умела – читать меня, как я читаю задымлённые квартиры. По дыму, по звуку, по тому, что не видно глазом.
– Я хочу забрать её, – сказал я. – Оформить опеку. Я серьёзно.
Женя повернулась ко мне. Глаза у неё были тёмные, карие, и в них стояло что-то, что я не мог разобрать. Не удивление. Не злость. Может, страх. Может, уважение.
– Ты понимаешь, что это не щенок? – сказала она. – Это ребёнок, Тимур. Грудной. Ей нужен человек двадцать четыре часа в сутки. Кормление каждые три часа. Ты работаешь сутки через трое. Живёшь один. В однокомнатной квартире, в которой, я уверена, до сих пор коробки стоят нераспакованные.
Я промолчал. Всё правда.
– И ты ни разу в жизни не менял подгузник, – добавила она.
Тоже правда. Ярослав родился, когда мне было двадцать семь. Я должен был научиться. Но я был на смене. Всегда на смене. Когда сын болел – я был на смене. Когда у него вылезал первый зуб – я был на смене. Когда Женя не спала третью ночь подряд с орущим младенцем – я был на смене.
Из-за этого мы и развелись.
– Я знаю, – сказал я. – Я знаю, что не умею. Но я её нашёл. Я её вынес. И теперь не могу просто уйти и сделать вид, что ничего не было. Не могу.
Женя смотрела на меня. Долго. Потом сказала:
– Ладно. Давай для начала посмотрим на неё.
Врач разрешил пройти в палату. Мы надели бахилы, халаты. Девочка лежала в больничной кроватке — маленькая, в подгузнике и шапочке. Спала, подтянув колени к животу, сжав кулаки. Крошечные кулаки – каждый размером с грецкий орех.
Женя наклонилась над кувезом. И я увидел, как у неё дрогнули губы. Одно мгновение – потом она выпрямилась и стала прежней. Собранной, жёсткой, конкретной.
– Врач сказал – ожогов нет? – спросила она.
– Нет. Мать завернула правильно.
– Лёгкие?
– Говорят, чистые. Дыма почти не наглоталась.
Женя кивнула. Постояла ещё минуту, глядя на девочку. Потом повернулась ко мне.
– Я завтра привезу вещи. Ползунки, пелёнки, бутылочки. У меня от Ярослава осталось. И позвоню знакомой в опеку – узнаю, какие документы нужны.
Я смотрел на неё и не мог подобрать слов. Полтора года молчания. Закрытая дверь, щелчок замка. А теперь – «я завтра привезу вещи». Как будто между нами не было этих пяти лет.
– Спасибо, – сказал я.
– Не за что, – ответила Женя. И ушла. По коридору, чуть наклонив голову вперёд. Против ветра.
На следующий день – четверг – я поехал в опеку. Кабинет на третьем этаже, очередь из двух человек, запах линолеума и старых папок. Женщина за столом выслушала меня, не перебивая. Потом сняла очки и потёрла переносицу.
– Вы понимаете, что временная опека – это не «забрал и ушёл»? Комиссия, проверка жилья, справки, медосмотр. И вы – одинокий мужчина, без опыта ухода за младенцем.
– Я знаю.
– У вас есть кто-то, кто может подтвердить, что вы справитесь?
Я хотел сказать «нет». Но вспомнил вчерашний день. Женины руки, разматывающие бинт. Её голос: «Я завтра привезу вещи».
– Да, – сказал я. – Есть.
Я вышел из опеки со списком документов – два листа, мелким шрифтом. Медицинская справка, выписка из домовой книги, акт обследования жилья, справка об отсутствии судимости, характеристика с места работы. И это только для временной опеки. Я сел в машину, положил листы на руль и смотрел на них. Двенадцать лет я заходил в горящие здания. Это было проще.
Женя позвонила в обед. Сама – впервые за полтора года.
– Я узнала про документы, – сказала она. – Справку с работы попроси у Карпыча, он напишет. Медкомиссию пройди в поликлинике на Щёлковской – там быстрее. И ещё. Я договорилась в больнице, чтобы тебя пускали к девочке каждый день. Объяснила ситуацию.
Я слушал и не перебивал.
– Спасибо, – сказал я, когда она замолчала.
– Тимур. Я привезу вещи вечером. И ещё кое-что. Ярослав спросил, можно ли поехать с мамой. Он хочет тебя видеть.
Я сжал телефон. Полтора года. Сын вырос, а я и не заметил. Когда мы расстались, ему было два. Ходил, но почти не говорил. Сейчас ему семь. Первоклассник. Я пропустил первые слова, первый велосипед, первый класс. Всё пропустил.
– Конечно, – сказал я. – Конечно, пусть приезжает.
Они приехали в пятницу, к трём часам. Я ждал у входа в больницу. Курить бросил пять лет назад, но привычка стоять у входа осталась – руки в карманах, плечо к стене.
Женя вышла из такси первой. За ней – мальчик. Мой мальчик.
Ярослав был в синей куртке, с рюкзаком-динозавром за спиной. Светлые волосы торчали из-под капюшона. Он остановился в трёх шагах от меня и смотрел снизу вверх. Молча. Серьёзно.
Я присел на корточки. Мы были на одном уровне – его глаза напротив моих. Серые, как у меня. Раскатовские.
– Привет, – сказал я.
Ярослав наклонил голову. Разглядывал меня. Потом сказал:
– А ты настоящий пожарный?
Я не сразу понял. Потом дошло – он не узнал. Или узнал, но проверял. Ему было пять с половиной, когда мы виделись в последний раз. Полтора года – целая жизнь для ребёнка.
– Настоящий, – ответил я.
– А покажи каску.
– Каска на работе. Но я могу показать куртку.
Он подошёл ближе. Я расстегнул свою куртку – обычную, гражданскую, – но Ярослав потянулся к форменной, которая лежала на заднем сиденье такси. Я привёз её – не знаю зачем. Наверное, знал зачем.
Ярослав потрогал ткань. Потом наклонился и понюхал.
– Папа, ты пахнешь костром, – сказал он.
Папа. Он сказал «папа». Не «дядя», не «вы». Папа. Значит, всё-таки помнил.
Женя стояла рядом и смотрела в сторону. Но я видел, как она прикусила нижнюю губу – точно так же, как когда перевязывала мне руку.
Девочка в отделении, под наблюдением врачей. Состояние стабильное. Она лежала в пластиковой кроватке, в розовом комбинезоне, который Женя привезла накануне. Спала.
Ярослав подошёл к кроватке, встал на цыпочки и посмотрел.
– Маленькая, – сказал он. – Совсем. Даже меньше котёнка.
– Ты тоже такой был, – сказала Женя.
– Неправда. Я был большой.
Женя улыбнулась. Я видел это краем глаза и подумал, что давно не видел, как она улыбается. Забыл, что у неё при этом чуть щурится левый глаз.
Ярослав достал из рюкзака-динозавра блокнот и фломастеры. Сел на стул у окна, подогнув ноги, и начал рисовать. Я спросил – что рисуешь? Он не ответил. Рисовал сосредоточенно, высунув кончик языка. Через десять минут протянул мне листок.
«Дядя-пожарный». Фигура в жёлтой каске, с широкими плечами. Рядом – маленький свёрток с точкой-глазом. И подпись печатными буквами, кривыми, старательными: «ПАПА СПАС».
Я взял рисунок. Сложил пополам и убрал во внутренний карман куртки. Той самой куртки, которая пахла дымом.
– Спасибо, – сказал я.
– Это ей, – сказал Ярослав и показал на кроватку. – Чтобы не боялась.
Я положил рисунок на тумбочку рядом с кроваткой. Девочка спала, сжав кулаки. Кулаки размером с грецкий орех.
Когда мы вышли из палаты, Женя сказала:
– Надо поговорить.
Я кивнул. Ярослав ушёл вперёд по коридору – разглядывал плакаты на стенах. Мы стояли вдвоём у окна, и мартовское солнце било в стекло, жёлтое и холодное.
– Ты серьёзно хочешь оформить опеку, – сказала Женя. Опять не вопрос.
– Да.
– Почему?
Я мог сказать: потому что я её вынес, потому что она одна. Это было бы правдой. Но не всей.
– Потому что меня самого нашли так, – сказал я.
Женя повернулась ко мне. Она не знала. За четыре года брака я ни разу не сказал ей этого. Тупая, ослиная гордость. Неумение открыть рот и произнести простые слова.
– Что значит «нашли»? – спросила она тихо.
И я рассказал. Впервые вслух. Что меня подбросили к воротам пожарной части, когда мне было три дня. Что старый начальник караула – Григорий Фомич Раскатов – подобрал свёрток с крыльца. Что он оформил опеку, потом усыновление, дал мне свою фамилию. Что он вырастил меня один. Что часть – сорок вторая. Эта самая. Где я служу.
Женя молчала. Я видел, как она сглотнула. Потом сказала:
– Ты четыре года был моим мужем и ни разу не рассказал мне об этом?
– Нет.
– Почему?
Я посмотрел в окно. По двору больницы шла женщина с коляской. Обычная жизнь. Обычный день.
– Потому что если бы я рассказал, ты бы поняла, почему я живу на работе. Почему не могу уйти со смены. Почему эта часть для меня – не работа, а дом. И тебе стало бы меня жалко. А я не хотел жалости. Я хотел, чтобы ты любила меня как нормального мужика, а не как подброшенного сироту.
Женя прижала ладонь ко рту. Потом убрала.
– Ты идиот, – сказала она. – Господи, Тимур. Я пять лет думала, что тебе просто было наплевать. Что ты выбрал работу, потому что мы с Ярославом были неважны. Что ты уходил на смену, потому что дома тебе было скучно. Я ненавидела тебя за это. А ты просто не мог уйти из части, потому что это единственное место, где тебя не бросили.
Я промолчал. Она была права. Во всём. Я не мог уйти из сорок второй, потому что сорок вторая не ушла от меня. Фомич не ушёл. Карпыч не ушёл. Стены, запах, дежурства – всё это было моим домом. Единственным, который у меня был до Жени. И когда Женя сказала «я так больше не могу» – я не стал бороться. Потому что не умел. Потому что Фомич научил меня тушить пожары, но не научил разговаривать.
– Мне жаль, – сказал я.
– Мне тоже, – сказала Женя. Потом помолчала и добавила: – Ты все ещё идиот. Но я помогу с документами.
Апрель прошёл в бумагах. Медкомиссия, справки, комиссия по жилью. Женщина из опеки пришла ко мне домой, посмотрела на однокомнатную квартиру с коробками и ничего не сказала. Но лицо у неё было выразительное. Я за два дня разобрал все коробки. Восемь лет они стояли нераспакованными – с тех пор, как я переехал сюда после развода. Внутри оказались книги, старые фотографии и деревянная пожарная машинка, которую Фомич вырезал мне, когда мне было пять. Я поставил её на подоконник.
Женя приезжала через день. Привозила документы, звонила в инстанции, объясняла мне, что такое патронаж и зачем нужна педиатрическая карта. Она делала это по-деловому, без лишних слов. Но каждый раз, когда мы заезжали в больницу к девочке, она задерживалась у кроватки на минуту дольше, чем нужно.
Ярослав приезжал с ней дважды. Оба раза рисовал. На втором рисунке рядом с «дядей-пожарным» появилась фигура поменьше – мальчик с рюкзаком. И подпись: «СЕМЬЯ».
Борис Карпыч написал мне характеристику на двух листах. Я прочитал – и не узнал себя. «Ответственный, надёжный, дисциплинированный. Неоднократно отмечен за мужество. Рекомендую без колебаний». Я принёс бумагу в опеку. Женщина прочитала, посмотрела на меня поверх очков и впервые улыбнулась.
Когда все документы были собраны, я пришёл в часть после смены и сел в кабинете Карпыча. Он налил чай – крепкий, чёрный, без сахара. Мы пили молча.
– Фомич бы одобрил, – сказал Карпыч.
Я кивнул.
– Он тоже не умел говорить. Но умел делать. Ты в него.
Я допил чай. Поставил кружку.
– Карпыч. Ты сказал тогда – «огонь иногда сам отдаёт». Что ты имел в виду?
Он расстегнул верхнюю пуговицу куртки – хотя она и так была расстёгнута – и посмотрел на меня. Нижняя челюсть вперёд, как всегда. Но глаза мягкие.
– Что не всё, что горит, – гибнет. Иногда пламя сжигает лишнее. И остаётся то, что нужно было сохранить.
Я подписал документы на временную опеку в конце апреля. Женя стояла рядом. Не за столом – у стены, в двух шагах. Но рядом. Я поставил подпись и вспомнил Карпыча: «Огонь иногда сам отдаёт». Вот и отдал.
Девочку выписали из больницы в начале мая. Я забрал её в понедельник, в девять утра. Женя поехала со мной. Ярослав был в школе, но позвонил по телефону и сказал: «Пап, скажи ей, что я её брат».
Я сказал. Девочка спала и не слышала. Но мне показалось, что она сжала кулак чуть крепче.
Сентябрь. Полгода с той ночи на Вешняковской.
Я вернулся со смены в восемь утра. Открыл дверь – и ключи лязгнули о стену. Надо повесить полку для ключей, третий месяц собираюсь.
В кухне горел свет. Женя стояла у плиты, грела молоко. Не в бутылочке – в ковшике. Девочке уже почти семь месяцев, она ела кашу и пюре, но засыпала только с тёплым молоком. И только на моей куртке. На той самой, форменной, которая пахла дымом. Женя клала её в кроватку вместо одеяла, и девочка закрывала глаза через минуту.
– Она только на ней и засыпает, – сказала Женя, когда я вошёл. – Я стирала три раза. Бесполезно. Запах не уходит.
– Не уходит, – согласился я.
– Ты бы хоть сменил подкладку.
– Нет.
Женя фыркнула. Но не стала спорить. Мы жили вместе уже два месяца – Женя перевезла вещи в июле, когда стало понятно, что мотаться между двумя квартирами бессмысленно. Не было ни разговора «давай попробуем снова», ни объяснений. Просто в какой-то момент она осталась на ночь, потом на вторую, потом привезла Ярослава, а потом – коробку со своими вещами. Одну, небольшую.
Ярослав сидел в комнате и собирал рюкзак. Второй класс, первая неделя. Он уложил учебники, пенал, тетради. Потом посмотрел на стену. Там висел его рисунок – в рамке. «Дядя-пожарный» в жёлтой каске, рядом маленький свёрток с точкой-глазом. И подпись: «ПАПА СПАС». Рядом – второй рисунок, новый, летний. На нём – четыре фигуры: высокий, пониже, совсем маленький мальчик и свёрток. Подпись: «МЫ».
Я заглянул в кроватку. Девочка спала, подтянув колени к животу, сжав кулаки. Кулаки подросли – теперь каждый размером со сливу. Щёки округлились, на голове появился светлый пух. Она лежала на моей куртке и дышала ровно.
Я стоял и смотрел на неё. Фомич, наверное, стоял вот так же. Тридцать четыре года назад. У ворот части, зимним утром. Держал свёрток – и не знал, что делать. И сделал единственное, что умел – не ушёл.
Ярослав прошёл мимо меня к двери, закинул рюкзак на плечо. Остановился, не оборачиваясь.
– Пап, от тебя опять костром пахнет.
Я улыбнулся. Первый раз за утро. Снял куртку, но не бросил в стирку. Повесил на спинку стула. Пусть пахнет.
Женя вышла из кухни с бутылкой молока. Посмотрела на куртку, на меня, на кроватку. Ничего не сказала. Просто прошла мимо и коснулась моего плеча – коротко, кончиками пальцев. И пошла дальше.
Я стоял у кроватки и слушал, как дышит моя дочь. За окном начинался сентябрь – тёплый, солнечный, с жёлтыми пятнами на тополях во дворе. Внизу хлопнула дверь подъезда – Ярослав побежал в школу. Женя гремела посудой на кухне. Девочка вздохнула во сне и разжала один кулак.
И я подумал, что огонь забирает. Всегда забирает – стены, вещи, людей. Но иногда – редко, необъяснимо – он отдаёт.
***
Это интересно: