Таксист подобрал женщину с младенцем под дождём — она назвала адрес, которого не существует
Навигатор мигнул красным и выдал: «Маршрут не построен».
Я покосился на экран, потом на зеркало заднего вида. Женщина на заднем сиденье прижимала к себе свёрток – из-под мокрого одеяла торчала крошечная пятка в полосатом носке.
– Кленовая, девять, – повторила она. Голос низкий, с хрипотцой на согласных, будто горло сжато изнутри. – Пожалуйста. Побыстрее.
Я вбил адрес заново. Кленовая. Девять. Саратов. Экран снова мигнул. Улица Кленовая в Саратове не найдена.
Дождь лупил по крыше так, что приходилось перекрикивать. Мартовский, холодный, со снежной крупой – самый паршивый вид дождя, какой бывает. Я подобрал её на Астраханской, у остановки. Стояла прямо под потоком воды с водосточной трубы, в куртке не по сезону, с ребёнком и с одной спортивной сумкой. Мимо прошли трое, и ни один не обернулся. А я обернулся. Потому что восемь лет назад, на этой же дороге, я стоял под таким же дождём после похорон Лены. Мне было двадцать шесть. Ей – двадцать четыре. И ни одна машина не остановилась.
– Такой улицы нет, – сказал я. – Навигатор не находит.
Она вздрогнула. Не от холода. Левое плечо поднялось ещё выше – на два сантиметра выше правого, я уже заметил. Привычка прижимать ребёнка, будто кто-то вот-вот вырвет.
– Есть, – сказала тихо. – Кленовая, девять. Двухэтажный дом с палисадником. Голубые ставни.
Я посмотрел на неё через зеркало. Мокрые волосы прилипли к вискам. Ни телефона, ни кошелька – я заметил, когда она садилась. Только эта сумка. Спортивная, рыжая, с оторванной лямкой. И ребёнок.
– Послушайте, – начал я.
– У меня нет денег, – перебила она. – Я понимаю. Высадите, если нужно.
Ребёнок зашевелился, пискнул. Она качнула свёрток, и он затих. Четырёхмесячный, не старше. Я такие вещи научился определять – за восемь лет в такси много кого возил.
Не высадил. Не смог.
Я свернул на Чернышевского, потом на Рахова. Проехал ещё квартал, остановился у обочины и повернулся к ней.
– Я Руслан. Мне тридцать четыре. Таксую. Живу один. Я не знаю, что у вас случилось, но ехать вам некуда – адреса нет. А на улице минус два и дождь. У меня в доме тепло, есть диван, есть соседка-пенсионерка этажом ниже, которая за вами присмотрит, если вы боитесь оставаться наедине с незнакомым мужиком. Решайте.
Она молчала секунд десять. Может, пятнадцать. Я считал капли на лобовом стекле.
– Жанна, – сказала она наконец. – Его зовут Кирюша.
Моя однушка на седьмом этаже панельной девятиэтажки – не то место, куда приводят гостей. Диван, стол, табуретка, электрический чайник на подоконнике. И фотография Лены на стене – единственное, что я повесил за все годы. На снимке она смеётся, ветер треплет волосы. Летний день, набережная. За два месяца до аварии.
Я открыл дверь, включил свет. Жанна остановилась на пороге. Осмотрела комнату – быстро, как человек, который привык оценивать помещение на предмет выходов. Окно. Дверь. Балкон.
– Проходите, – сказал я. – Сейчас позвоню соседке.
Зинаида Фёдоровна поднялась через три минуты. За семьдесят, но по лестнице ходит быстрее меня. Открыла дверь, увидела Жанну с ребёнком, и вопросов не задала. Ни одного. Только сказала:
– Давай малого.
И Жанна отдала. Вот так – без слов, без объяснений. Просто протянула Кирюшу, и Зинаида Фёдоровна взяла его, перехватила уверенно, покачала. Кирюша гукнул и затих.
– У тебя смесь есть? – спросила она Жанну.
Жанна кивнула. Открыла сумку – рыжую, с оторванной лямкой. Внутри: детские вещи. Пачка подгузников. Банка смеси. Бутылочка. И латунный ключ с зеленоватым налётом, который она тут же сунула обратно.
Я заметил этот ключ. Потому что он не был похож ни на один из современных – плоский, с фигурной бородкой, из тех, что подходят к старым дверям. Я не стал спрашивать.
Зинаида Фёдоровна развела смесь, покормила Кирюшу. Потом посмотрела на меня:
– Ты иди на кухню. Мы тут.
Я кивнул. Вытащил из шкафа старое одеяло, бросил себе на кухонный пол. Лёг и уставился в потолок. Из комнаты доносился голос Зинаиды Фёдоровны – она что-то говорила Жанне, тихо, неразборчиво. Потом стихло.
Я не спал. Лежал и думал о том, что последний раз в этой квартире ночевал кто-то, кроме меня, семь лет назад. Это была мама, приехала после похорон. Пробыла неделю и уехала, потому что я попросил. Не потому что не любил. А потому что с людьми было хуже, чем одному.
А сейчас на моём диване спала незнакомая женщина с ребёнком, и я лежал на полу кухни и думал о том, что адреса, которого нет, – это самое странное, что случалось со мной за последние восемь лет. И что Лена на фотографии, наверное, посмеялась бы.
Утром я проснулся от запаха. Кто-то варил кашу. На моей плите, в моей единственной кастрюле.
Жанна стояла у плиты в той же одежде – джинсы, серая водолазка, вытянутая на локтях. Кирюша лежал на диване, обложенный подушками, и сосредоточенно пялился в потолок. Зинаида Фёдоровна ушла к себе – я потом узнал, что она уходила в четыре утра, когда Кирюша уснул.
– Нашла крупу в шкафу, – сказала Жанна, не оборачиваясь. – Извините. Я должна была спросить.
– Ничего.
Я сел за стол. Она поставила передо мной тарелку. Руки у неё были ровные, не дрожали. Но взгляд – в сторону. В окно, на стену, на пол. Куда угодно, только не на меня.
– Спасибо, – сказала она. – За ночь. Мы уйдём после завтрака.
– Куда?
Она не ответила. Потому что отвечать было нечего. Я это понимал. И она понимала, что я понимаю. Мне стало неловко от собственного вопроса, но я не жалел, что спросил.
– Послушайте, – сказал я. – Я не собираюсь ни о чём расспрашивать. Но если вам некуда идти – оставайтесь. Хотя бы до вечера. Я уеду на смену, вас никто не побеспокоит.
Она молчала. Налила себе чай. Обхватила кружку обеими ладонями и сидела так – как будто это единственное тёплое, что у неё осталось.
И потом сказала:
– Кленовая, девять – это дом моей бабушки.
Я не перебивал.
– Его снесли, когда мне было семнадцать. Одиннадцать лет назад. Улицу переименовали, там теперь проезд Энергетиков. Я знаю, что его нет. Но вчера, когда я выбежала из дома, я могла вспомнить только этот адрес. Больше – ничего. Ни подруг, ни родственников. Только бабушкин дом. Голубые ставни. Палисадник. Я думала – если сказать таксисту, он довезёт. А там я разберусь.
Она замолчала. Сделала глоток. И добавила:
– Глупо.
– Нет, – сказал я. – Не глупо.
Потому что я знал, как это бывает. Когда всё летит к чёрту, голова цепляется за самое старое, самое безопасное. За то, чего уже нет. Я после похорон Лены месяц набирал её номер. Каждый вечер. Слушал гудки, потом голос: «Абонент не отвечает». И клал трубку. Понимал, что бессмысленно. Но набирал.
Жанна посмотрела на фотографию на стене. На Лену.
– Кто это? – спросила она.
– Жена, – сказал я. – Погибла.
– Давно?
– Восемь лет.
Она кивнула. Не сказала «соболезную» и не сказала «мне жаль». Просто кивнула, и я был ей за это благодарен.
А потом она рассказала.
Не сразу. Сначала встала, проверила Кирюшу. Поправила подушки. Села обратно. И заговорила – тихо, ровно, глядя в кружку.
Валерий. Муж. Владелец автомойки «Кристалл». Женаты три года. Первый год – нормально. Второй – хуже. Третий – Кирюша родился, и стало невыносимо.
– Он ударил меня, – сказала Жанна. – При Кирюше. Раньше – только когда сын спал. А тут при нём. Кирюша заплакал. Валерий заорал, чтобы я его заткнула. Я взяла сумку, ребёнка и ушла. Через заднюю дверь, пока он был на мойке.
Я сидел и слушал. Не перебивал. Не кивал. Просто слушал.
– Паспорт у него, – продолжила она. – И свидетельство о рождении Кирюши тоже. Он всё забрал, когда я заговорила о разводе в первый раз. Сказал: «Попробуй уйти без документов. Посмотрим, далеко ли уйдёшь».
Она поставила кружку на стол. Посмотрела на меня – впервые прямо.
– Мне двадцать восемь лет. У меня нет паспорта, нет денег, нет телефона. Есть сын и сумка с подгузниками. И ключ от дома, которого больше нет.
Она достала из сумки тот самый ключ. Латунный, с зеленоватым налётом, с фигурной бородкой. Положила на стол между нами.
– Бабушкин, – сказала она. – Я его храню с семнадцати лет. Не знаю зачем. Он не подходит ни к одной двери.
Я посмотрел на ключ. Потом на неё. Потом на Кирюшу, который гукал на диване и тянул пятку в полосатом носке к потолку.
– Хорошо, – сказал я. – Вот что мы сделаем.
Я позвонил знакомому – Лёхе Баринову. Не другу, не приятелю. Парню, которого возил два года по утрам на работу, пока у него машина была в ремонте. Лёха – юрист в правозащитной организации. Занимается как раз такими делами. Я объяснил ситуацию в трёх предложениях. Он выслушал и сказал:
– Паспорт восстановить можно. Заявление в полицию – тоже. Есть кризисный центр на Танкистов, «Надежда». Запиши адрес.
Я записал. Потом спросил:
– А если муж найдёт раньше?
Лёха помолчал.
– Тогда звони мне сразу. И в полицию.
Я повесил трубку. Жанна стояла в дверях кухни и смотрела на меня. Кирюша спал у неё на руке – она снова прижимала его к левому плечу, и оно снова было выше правого.
– Есть место, – сказал я. – Кризисный центр для женщин. Там помогут с документами, с жильём. Но сегодня пятница, они принимают с девяти, а сейчас половина восьмого. Я отвезу вас к девяти.
– Не надо, – сказала она быстро. – Вы и так сделали больше, чем нужно. Я доберусь сама.
– Как? Без денег, без телефона, с ребёнком? На чём вы доберётесь – пешком по Саратову в марте?
Она не ответила. Потому что отвечать опять было нечего. Я начал замечать этот её приём – молчание вместо признания, что помощь нужна. Наверное, Валерий приучил. Просить – значит быть обязанной. Быть обязанной – значит принадлежать.
– Я отвезу, – повторил я. – И это не обсуждается.
Она кивнула. Едва заметно, одними веками.
До девяти оставался час с лишним. Я сходил вниз, к Зинаиде Фёдоровне. Она открыла сразу – как будто ждала.
– Ну? – спросила она.
– Муж бьёт, – сказал я коротко. – Паспорт забрал. Она сбежала вчера.
Зинаида Фёдоровна сжала губы так, что они стали белыми.
– Вот скотина, – сказала она. И добавила: – Ты её на Танкистов повезёшь?
Я кивнул.
– Правильно. А если этот явится – я здесь.
Я не стал спрашивать, что она имеет в виду. Зинаиде Фёдоровне за семьдесят, но я бы не хотел оказаться на месте того, кто попадёт ей под руку.
Без двадцати девять я спустился к машине. Завёл двигатель, включил печку. Дождь кончился ночью, но небо было серое, давящее, и лужи стояли в каждой выбоине на асфальте. Я сидел и ждал, пока Жанна спустится.
Она вышла через пять минут. С Кирюшей, с сумкой. Я открыл ей заднюю дверь.
И тут увидел его.
Тёмно-синее пальто. Все пуговицы застёгнуты – даже верхняя, под горло. Подбородок выдвинут вперёд. Он стоял у соседнего подъезда и смотрел на мою машину. Потом перевёл взгляд на Жанну.
Она замерла. Кирюша заворочался.
– Садитесь в машину, – сказал я.
– Жанна, – позвал он. Не крикнул. Позвал – спокойно, ровно, как зовут собаку. – Иди сюда.
Она не двинулась. Стояла с одной ногой в машине, с другой – на асфальте. И я видел, как левое плечо поднимается всё выше, будто она пытается закрыть собой ребёнка от его голоса.
– Садитесь, – повторил я. И повернулся к нему.
Он подошёл ближе. Ровесник, может, на год моложе. Ладный, аккуратный. Выбрит, причёсан. Пальто дорогое. Туфли чистые – несмотря на лужи. Из тех мужчин, на которых бабушки на лавочке говорят: «Вот какой приличный». Подбородок торчал вперёд, и лицо от этого казалось вечно несогласным. Будто весь мир ему должен и не отдаёт.
– Ты кто? – спросил он.
– Таксист.
– Таксист, – повторил он. – А чего моя жена из твоего подъезда выходит?
– Потому что ночью ей было больше некуда идти.
Он дёрнул уголком рта. Не улыбка. Судорога.
– Красиво. Таксист. Подобрал чужую жену. Рыцарь.
Жанна уже сидела в машине. Я слышал, как Кирюша захныкал. Она качала его, и качка передавалась всему кузову – лёгкая, мерная, отчаянная.
– У меня знакомый в ГИБДД, – сказал Валерий. – Номер твоей машины – с камеры на заправке. Дальше – дело техники. Я знаю, где ты живёшь. Знаю, какая у тебя квартира. И знаю, что ты один. Верни мою жену – и я забуду про тебя.
Я стоял и смотрел на него. Широкие плечи – мои, впалая грудь – тоже моя. Костяшки пальцев плоские и сухие от руля. Я не боец. Никогда не был. Но есть вещи, от которых не отступают. Не потому что храбрый. А потому что потом с этим жить.
– Она не вещь, – сказал я. – И не твоя. Она – человек. Хочет уйти – имеет право. Хочет остаться – тоже. Но решать будет она, а не ты и не я.
Он шагнул ближе. На полшага. Лужа чавкнула под его чистой туфлей.
– Ты не понимаешь, – сказал он. – Я построил дом. Я кормлю семью. Я содержу ребёнка. Она моя жена. Это моя семья.
– Семья – это не дом и не содержание, – ответил я. – Семья – это когда не бьют.
Он замолчал. Скулы напряглись. Подбородок дёрнулся вперёд ещё на миллиметр, хотя казалось – дальше некуда.
– Я вернусь, – сказал он.
– Возвращайся. Полиция тоже вернётся.
Он развернулся и пошёл к серому внедорожнику, припаркованному через дорогу. Сел. Хлопнул дверью. Уехал.
Я выдохнул. Руки дрожали – я заметил это только сейчас, когда взялся за руль. Костяшки побелели.
– Он вернётся, – сказала Жанна с заднего сиденья.
– Знаю.
– Вам не нужно было в это впутываться.
– Знаю.
Я выехал со двора. По дороге набрал Зинаиду Фёдоровну, коротко сказал: «Был муж, уехал, может вернуться, если придёт – звоните в полицию и мне». Она сказала: «Понятно», – и повесила трубку.
Кризисный центр «Надежда» оказался на первом этаже жилого дома – серая дверь, табличка, домофон. Открыла женщина лет сорока пяти в очках и кардигане. Посмотрела на Жанну, на Кирюшу, на мокрую сумку. Сказала:
– Проходите.
Я довёл Жанну до двери. Она остановилась, обернулась.
– Спасибо, – сказала она. – Правда.
– Мой номер, – я протянул ей бумажку. – Если что-то нужно – звоните. С любого телефона, в любое время.
Она взяла. Сложила пополам. И тут полезла в сумку, достала латунный ключ – зеленоватый, с фигурной бородкой – и протянула мне.
– Возьмите. Пусть будет у вас.
– Зачем?
– Не знаю. – Она попробовала улыбнуться, но вышла только одна половина. – Я одиннадцать лет таскала его с собой, потому что он был от единственного дома, где мне было хорошо. Но дом – это не стены. Я вчера ночью поняла, когда вы просто расстелили одеяло на полу кухни и легли спать. Не спросили ничего. Не потребовали. Просто – легли и уснули. Вот это – дом.
Я взял ключ. Он был тяжелее, чем я ожидал. Жанна ушла за серую дверь. Кирюша гукнул ей в плечо.
Я сел в машину. Положил ключ на приборную панель, рядом с навигатором. Экран был тёмный. Маршрут не построен. И впервые за восемь лет мне показалось, что это нормально.
Валерий вернулся на следующий день. В субботу. Зинаида Фёдоровна увидела серый внедорожник во дворе, позвонила мне, потом – в полицию. Когда я подъехал, участковый уже разговаривал с Валерием у подъезда. Верхняя пуговица пальто была расстёгнута. Первый раз, наверное, за долгое время. Он выглядел иначе без этой пуговицы – не как хозяин, а как человек, которому что-то не удаётся.
Участковый записал данные. Объяснил, что находиться у чужого подъезда и угрожать жильцам – основание для протокола. Валерий молчал, кивал. Потом сел в машину и уехал. Больше он не приходил.
Я узнал потом, через Лёху Баринова. Жанна написала заявление в полицию – побои, удержание документов. Лёха помог восстановить паспорт. Через неделю после той ночи она подала на развод.
Три месяца.
Развод, восстановленный паспорт, съёмная комната в коммуналке на Большой Казачьей и работа на почте – сортировка, утренняя смена. Кирюша – в яслях при центре «Надежда», пока они принимали таких маленьких. Жанна позвонила мне на третий день после того, как переехала в комнату. Позвонила с нового телефона – дешёвого, кнопочного, но своего. Сказала:
– Руслан. Я хотела сказать. Спасибо.
Я ответил:
– Не за что.
Мы помолчали. Потом она спросила:
– Можно я буду иногда звонить?
– Можно.
Она звонила. Раз в три-четыре дня. Коротко: как дела, Кирюша ползает, на работе нормально. Я отвечал: нормально, таксую, Зинаида Фёдоровна передаёт привет. Разговоры по две-три минуты. Но я ждал их. Я не сразу это понял. А когда понял – испугался. Потому что последний раз я ждал чьего-то звонка восемь лет назад, когда набирал номер Лены и слушал гудки.
В июне – три месяца спустя после той ночи – я подъехал к почтовому отделению на Большой Казачьей без четверти шесть. Смена Жанны заканчивалась в шесть. Я заглушил двигатель и стал ждать.
Она вышла в начале седьмого — задержалась на пересменке. В лёгкой куртке – на этот раз по сезону. Кирюша на руке, семь месяцев, глазастый, в панамке. Левое плечо по-прежнему чуть выше правого, но уже не так заметно. Или я привык.
Она увидела мою Гранту и остановилась. Потом подошла.
– Привет, – сказала она.
– Привет. Садитесь. Прокачу.
Она села. Кирюша загукал, увидев бардачок. Я вырулил на дорогу. Вечер был тёплый, сухой, без единого облака – такие бывают в Саратове в начале июня, когда город пахнет нагретым асфальтом и тополиным пухом.
– Куда поедем? – спросила Жанна.
Я не знал. И впервые за восемь лет это не пугало.
– Разберёмся по дороге, – сказал я.
Навигатор молчал. Я его не включал. Кирюша на заднем сиденье тянул пятку в полосатом носке к потолку – точно так же, как тогда, в первую ночь. Латунный ключ с зеленоватым налётом лежал у меня дома, на полке в прихожей. Не подходил ни к одной двери. И не нужно было, чтобы подходил.
А фотография Лены на стене – Лена смеётся, ветер треплет волосы – впервые за восемь лет смотрела не на пустую комнату.
Я выехал на набережную. Солнце садилось за Волгу, и вода блестела так, что больно глазам. Жанна молчала. Кирюша гукал. Я вёл машину и думал о том, что иногда самые важные маршруты – те, которых нет в навигаторе.
И что дом – это не адрес.
***
Дом — это не стены и не прописка в паспорте. Это место, где тебя не просят объясняться и не закрывают дверь перед носом в дождь. Если вам откликнулись мысли Руслана о ценности человечности — поддержите статью лайком. Подписывайтесь на мой Дзен, чтобы быть рядом. Заходите в мой Telegram. Давайте держаться вместе.