– Марина, а ты знаешь, что у вас дачу продали?
Я стояла в очереди на кассу в «Пятёрочке». Тамара Ивановна, соседка по дачному посёлку, смотрела на меня из-за своей тележки с таким выражением, будто сообщает о смерти.
Я не поняла. Какую дачу. Кто продал. И почему мне об этом говорит соседка, а не родной брат.
Тридцать три года эта дача была в семье. Родители купили участок в девяносто третьем, когда мне было одиннадцать. Отец строил дом сам — по выходным, по вечерам, по отпускам. Мама сажала яблони. Две из них до сих пор плодоносят. Плодоносили.
Тамара Ивановна рассказала, что новые хозяева уже завезли технику. Ломают веранду. Ту самую, на которой мы с Генкой в детстве пили чай с вареньем из тех самых яблок.
Я вышла из магазина и набрала брата.
Гудок. Второй. Третий. Он взял на пятом.
– Гена, что с дачей?
Пауза. Я слышала, как он дышит в трубку. Потом сглатывает.
– Какой дачей?
– Нашей. Родительской. Тамара Ивановна говорит — продали.
Ещё одна пауза. И голос — совсем другой. Не растерянный. Деловой.
– Марин, это моё дело. Дача на мне оформлена. Я имел право.
Я тут же вспомнила, как это случилось. Мама в двадцатом году переоформила дачу на Гену. Ей уже тогда поставили диагноз, она боялась, что начнутся суды, дележка. «Гена старший, – сказала она тогда, – он не обидит. Вы же брат и сестра».
Четыре года после этого я ездила к маме каждый день. Сорок минут в одну сторону. Кормила, мыла, возила по врачам. Гена приезжал раз в месяц. Иногда реже. Привозил пакет апельсинов и уезжал через час.
Мама умерла в двадцать четвёртом. На похоронах Гена плакал. Я подумала тогда — может, он просто не умеет по-другому. Может, ему тяжело видеть маму больной. Я искала ему оправдания. Четыре года искала.
А он в это время, оказывается, имел право.
– Гена, там мои деньги. Я крышу перекрывала за свой счёт. Забор ставила. Триста семьдесят тысяч вложила.
– Марин, я потом перезвоню.
И повесил трубку.
Я стояла на парковке возле «Пятёрочки» с пакетом молока в руке. Пальцы сжимали телефон так, что побелели костяшки. Он не перезвонит. Я это уже знала.
Вечером муж сказал — подожди, может, он объяснит. Может, ему деньги были нужны срочно. Я кивнула. Но внутри что-то уже треснуло. Как та веранда, которую ломали чужие люди.
Через три дня я поехала к Гене. Он жил в Подольске, в двушке, которую тоже, кстати, родители помогали покупать. Сто пятьдесят тысяч в двадцать четвёртом году — мамины похоронные деньги, которые она отложила заранее. Гена сказал тогда — «на первый взнос по ипотеке». Мама ещё была жива. Отдала без разговоров.
Дверь открыла Лариса. Невестка моя. Посмотрела так, будто я пришла выносить мебель.
– Гена дома?
– Дома, – сказала Лариса и ушла в комнату. Даже не пригласила войти.
Гена сидел на кухне. На столе — кружка с чаем, телефон, пепельница. Он бросил курить три года назад. Значит, снова начал.
– Сколько ты получил за дачу? – спросила я.
Он посмотрел на меня. Без вины. Без стыда. Просто посмотрел, как смотрят на назойливого соседа.
– Два восемьсот.
Два миллиона восемьсот тысяч рублей. Дача, которую отец строил своими руками. Яблони, которые мама сажала в день моего рождения. Крыша, которую я перекрывала в прошлом году, потому что Гена сказал «у меня сейчас нет». Забор, который я ставила, потому что старый сгнил, а Гена сказал «потом разберёмся».
– И где деньги?
Он затянулся. Выдохнул дым в потолок.
– Долги закрыл. Ларисе машину взяли. Ну и по мелочи.
По мелочи. Два миллиона восемьсот — и по мелочи.
– Гена, это не только твоя дача. Это семейная. Мамина. Папина.
– На мне оформлена, – повторил он. Тем же голосом, что по телефону. Деловым.
Меня затрясло. Не от злости — от того, как спокойно он это говорил. Как будто продал старый велосипед с балкона.
– Ты вор, – сказала я.
Лариса появилась в дверях кухни. Я даже не повернулась к ней.
– Ты вор, Гена. Мама доверила тебе, а ты продал. И мне не сказал. Даже не спросил, не позвонил.
– Ты маме четыре года задницу мыла, чтобы дачу получить? – спросила Лариса из дверного проёма.
Я повернулась к ней. Руки уже не дрожали. Они стали каменными.
– Я маме четыре года задницу мыла, потому что она моя мама. А ваш муж приезжал раз в месяц с апельсинами.
– Уходи из нашего дома, – сказала Лариса.
Я встала. Посмотрела на Гену. Он сидел, не поднимая глаз. Допивал чай.
На лестнице я остановилась. Подъезд пах сыростью и кошками. Прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Я набрала мужа.
– Два восемьсот. Потратил всё. На долги и машину Ларисе.
Муж молчал секунд пять. Потом сказал:
– Домой приезжай. Разберёмся.
Но разбираться было не с чем. Дача продана. Документы — на Гене. Юридически он прав. А по-человечески — я не знала, как это назвать.
Через две недели позвонила тётка Зина. Мамина сестра. Восемьдесят один год, но голос — как сирена.
– Маринка, ты чего брата позоришь?
Я не поняла.
– Гена звонил. Говорит, ты к нему домой приехала, Ларису оскорбила, деньги требовала. Говорит, ты из-за дачи с ума сошла.
Вот так. Он не просто продал. Он ещё и историю переписал. В его версии — я жадная сестра, которая пришла трясти деньги с бедного Геночки.
– Тётя Зина, он продал родительскую дачу без моего ведома и потратил два миллиона восемьсот тысяч за три месяца.
– Дача на нём была оформлена! Мать так решила!
– Мать решила, чтобы не было судов. А не чтобы он всё продал и прогулял.
– Ты завидуешь, – отрезала тётка. – Генке и так тяжело, у него ипотека.
Я положила трубку. Села на диван. Уставилась в стену.
Двоюродная сестра Наташа написала вечером: «Слышала историю. Гена всем рассказывает свою версию. Тётя Зина на его стороне. Дядя Коля тоже. Тебя считают скандалисткой».
Через неделю был день рождения тётки Зины. Восемьдесят два года. Собирались у неё дома, человек пятнадцать родни. Я не хотела ехать. Муж сказал — не ехать, значит, согласиться с его версией. Я поехала.
Гена был уже там. С Ларисой. Сидели за столом, ели салат, смеялись. Как ни в чём не бывало.
Тётка Зина при всех сказала:
– Ну вот, Маринка приехала. Надеюсь, скандалить не будешь.
Я села. Взяла вилку. Положила себе оливье. Руки не тряслись. Я была спокойна. Так спокойна, что самой стало не по себе.
Минут через двадцать дядя Коля поднял тост «за семью». Все подняли рюмки. И тут Гена посмотрел на меня и подмигнул. Подмигнул. Как будто мы с ним заодно. Как будто ничего не было.
Я поставила рюмку на стол.
– Я хочу сказать, – начала я.
Тётка Зина вздохнула. Лариса закатила глаза.
– Гена продал родительскую дачу три месяца назад. Не сказал мне. Не спросил. Получил два миллиона восемьсот тысяч и потратил на долги и машину для Ларисы. В эту дачу я вложила триста семьдесят тысяч — крыша, забор. Четыре года я ухаживала за мамой, пока Гена приезжал раз в месяц. Мама переоформила дачу на него, потому что верила, что он не обидит. Он обидел.
Тишина. Пятнадцать человек смотрели на меня. Тётка Зина открыла рот. Лариса побледнела. Гена — Гена опустил глаза в тарелку.
– Маринка, это же день рождения, – прошептал дядя Коля.
– Я знаю, – ответила я. – Но на прошлой неделе тётя Зина назвала меня завистливой. А Гена рассказал всем, что я скандалистка. Я хочу, чтобы вы знали правду. Всю.
Гена поднялся.
– Хватит, – сказал он.
– Нет, Гена. Не хватит. Ты продал папину веранду. Мамины яблони. И даже не позвонил.
Он ушёл. Лариса за ним. Дверь хлопнула. За столом стало тихо.
Наташа потом сказала — половина родни после моих слов замолчала. Другая половина начала шептаться. Тётка Зина ушла в спальню и не вышла до конца вечера.
Я сидела одна на кухне тётки Зины. Мыла за собой тарелку. Руки были тёплые. Сердце билось ровно. Я не жалела о том, что сказала. Но лёгкости не было. Была пустота.
Муж ждал внизу в машине. Я села, пристегнулась. Он не спрашивал. Я сама сказала:
– Рассказала всё. При всех.
Он кивнул. Мы поехали домой. Но я понимала — это ещё не конец.
Через месяц Гена позвонил. Сам. Первый раз за всё время.
– Марин, можешь одолжить сто тысяч?
Я думала, что ослышалась. Правда думала.
– Что?
– У меня проблема. Лариса разбила машину. Ту самую. Ремонт — двести, у меня только сотка.
Ту самую. Которую купили на деньги от маминой дачи. Которую мама сажала. Которую папа строил.
Я сидела на табуретке в своей кухне. За окном шёл дождь. Капли стучали по подоконнику — ровно, методично, безразлично.
– Гена, ты мне должен. Не я тебе.
– Должен? За что?
– Триста семьдесят тысяч за ремонт дачи. Это мои деньги были. Мой забор. Моя крыша. Ты их продал вместе с дачей.
– Марин, ну какие деньги, ну хватит уже.
– Не хватит. И ещё. Четыре года я ездила к маме. Каждый день. Сорок минут в одну сторону. Ты был раз в месяц. Если бы мы нанимали сиделку — это стоило бы минимум тридцать тысяч в месяц. Четыре года. Посчитай сам.
Он молчал.
– Пока ты не вернёшь мне триста семьдесят тысяч за ремонт — ты мне не брат. Не звони. Не пиши. Не приходи.
– Ты из-за денег от родного брата отказываешься?
– Я отказываюсь от человека, который продал родительский дом за моей спиной и пришёл просить у меня денег.
Я нажала отбой. Положила телефон на стол. Экран погас.
Дождь за окном не прекратился. Муж вошёл, поставил чайник, сел рядом. Не обнимал, не утешал. Просто сидел. Этого было достаточно.
Прошло два месяца. Гена не вернул ни рубля. Не звонил. Наташа говорит — он жалуется общим знакомым, что сестра «из-за какой-то дачи» от него отказалась. Тётка Зина со мной не разговаривает. Дядя Коля передал через Наташу — «Марина погорячилась». Но двоюродная сестра на моей стороне. И муж.
А я иногда вечером сижу и вспоминаю мамину фразу. «Гена старший. Он не обидит». И яблони вспоминаю. Мамины яблони, которые сейчас, наверное, уже выкорчевали.
Я отреклась от родного брата. Кто-то скажет — из-за дачи. А я считаю — из-за предательства. А вы бы что сделали на моём месте? Простили бы?
***
Это будет интересно: