– Я подарил квартиру семье, – сказал Дима и улыбнулся. Спокойно, как будто рассказал о погоде.
Мама сидела на кухне, держала чашку обеими руками. Чай давно остыл. Она не пила. Просто держала – чтобы было за что цепляться.
– Какой семье? – спросила я.
– Моей настоящей семье. «Путь Света». Они дали мне то, чего я не получал здесь.
Он произнёс это без злости. Без вызова. Как факт. И от этого спокойствия стало страшнее, чем от крика.
Диме двадцать семь. Два года назад его уволили из айти-компании – сокращение. Он три месяца рассылал резюме. Потом перестал. Потом пропал.
Мы думали – депрессия. Мама звонила каждый день. Папа ездил к нему два раза в неделю. Дима отвечал: «Всё нормально, я нашёл своих людей».
Мы не поняли. А надо было.
В марте две тысячи двадцать четвёртого он пришёл на мамин день рождения. Худой – скулы торчат, глаза запавшие. Раньше носил яркие футболки с дурацкими надписями, смеялся на весь дом. А тут – серая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. И голос тихий, ровный, как чужой.
Он рассказывал про «наставника Игоря», про «семью», про «истинный путь». Мама кивала, боясь спугнуть. Папа молчал. Я слушала и чувствовала, как внутри нарастает холод.
Это была секта. Я знала это уже тогда.
А в ноябре он переписал квартиру. Однушку в Бирюлёво. Три миллиона восемьсот тысяч – бабушкино наследство, полученное два года назад. Оформил дарственную на юридическое лицо: ООО «Светлый путь». Директор – Семашко Игорь Владимирович.
Я заказала выписку из ЕГРН. Всё чисто. Дарственная. Добровольно. Нотариально заверено.
Мама плакала две недели. Папа перестал звонить Диме. Сказал: «Не сын он мне больше. Квартиру бабушкину отдал чужим людям. Всё».
Они пытались. Полгода пытались. Мама ездила к зданию, где проходили собрания. Стояла у входа, ждала Диму. Он выходил, обнимал её – и говорил: «Мама, я люблю тебя, но ты пока не понимаешь. Скоро поймёшь».
Папа ходил в полицию. Дважды. Ему объяснили: дарственная оформлена добровольно, дееспособность не нарушена. Состава преступления нет.
Мама звонила на горячую линию по сектам. Ей дали номер психолога. Психолог сказал: «Пока человек сам не захочет уйти – вы бессильны».
В июле двадцать пятого родители сдались. Папа сидел на кухне, серый как стена. Мама гладила его по руке и говорила: «Может, перерастёт. Может, сам вернётся».
Я смотрела на них. На маму – шестьдесят один год, давление скачет каждый вечер. На папу – шестьдесят четыре, два стента в сердце. Они сдались не потому, что перестали любить. А потому, что кончились силы.
– Я его верну, – сказала я.
Мама подняла голову.
– Вера, не надо. Ты только хуже сделаешь.
– Хуже – это когда он живёт в съёмной комнате с пятью людьми и отдаёт всю зарплату «наставнику». Хуже некуда.
– Вера, – сказал папа. – Мы уже всё попробовали.
– Вы – да. Я – нет.
Я не спала две ночи. Сидела за ноутбуком, читала форумы, статьи, истории тех, кто вытаскивал близких из сект. Один метод всплывал чаще других – внедрение. Войти внутрь, понять систему, найти слабое место. И ударить изнутри.
Опасно. Некрасиво. На грани.
Но Дима – мой брат. Единственный.
Я придумала легенду. Стала «Мариной» – тридцать два года, бухгалтер, недавно рассталась с мужем, ищет «людей, которые поймут». Имя – чужое. Фамилию взяла девичью мамину. Телефон – новая симка. Соцсети – пустой аккаунт с тремя фотографиями.
Первое собрание – двенадцатого сентября. Подвал торгового центра на окраине. Дверь без вывески. Лестница вниз, четырнадцать ступенек. Я считала.
В зале – четырнадцать человек на пластиковых стульях. Стены увешаны плакатами: «Семья не бросает своих», «Свет внутри каждого», «Доверие – основа пути». Пахло ладаном и кофе из автомата.
Игорь стоял у стены. Невысокий, коренастый, в чёрном свитере. Мягкие руки – я заметила, когда он пожал мне ладонь. Ухоженные ногти. И часы на запястье – массивные, золотой корпус. Я в бухгалтерии пятнадцать лет. Я знаю, сколько стоят такие часы. Восемьсот тысяч. Минимум.
– Марина, – сказал он и улыбнулся. Тёплая улыбка, глаза прищурены. – Добро пожаловать в семью.
Дима сидел в третьем ряду. Я увидела его и чуть не остановилась. Похудел ещё сильнее. Двенадцать кило минимум – я знала его тело, его лицо, я выросла с ним в одной комнате. Серая рубашка. Глаза – тусклые, как у рыбы на прилавке.
Он не узнал меня. Я перекрасила волосы, надела очки, другая одежда. Но всё равно – он смотрел сквозь. Не потому что не видел. Потому что уже не смотрел на людей как раньше.
Первое собрание длилось четыре часа. С семи вечера до одиннадцати. Игорь говорил первые два часа – тихо, размеренно, без пауз. Не кричал. Не давил голосом. Просто говорил и говорил, пока слова не превращались в белый шум, который обволакивал и убаюкивал.
Потом – «свидетельства». Люди вставали и рассказывали, как «Путь Света» изменил их жизнь. Дима тоже встал.
– Раньше я был потерян, – сказал он. – Семья не понимала меня. Работа не имела смысла. А здесь я нашёл настоящую любовь. Настоящую семью.
Четырнадцать человек захлопали. Игорь кивнул – одобрительно, по-отечески.
Я сидела и улыбалась. А в подкладке сумки лежал диктофон.
Четыре собрания в неделю. Я ходила на каждое. Два месяца. Тридцать два собрания. Сто двадцать восемь часов в этом подвале.
Я улыбалась, кивала, повторяла за всеми: «Свет ведёт нас. Семья – это всё». Игорь проникся. Через две недели назначил меня «помощницей по организации» – я раскладывала стулья, варила кофе, вела список присутствующих.
Список присутствующих. Он дал мне его сам. Четырнадцать имён, адресов и – суммы взносов. От пятнадцати до пятидесяти тысяч в месяц. С каждого. Четырнадцать человек.
Я посчитала на калькуляторе в ту же ночь. Минимум триста двадцать тысяч в месяц. Только с этой ячейки. А Игорь упоминал «ещё три семьи в области».
Триста двадцать тысяч. Чистыми. А «семья» сидела в подвале на пластиковых стульях и пила растворимый кофе.
Через знакомого юриста я пробила Семашко Игоря Владимировича. Ответ пришёл через три дня. Судимость – две тысячи шестнадцатый год. Статья сто пятьдесят девять, часть третья. Мошенничество в крупном размере. Условный срок. Три года.
Мошенник. Судимый мошенник с часами за восемьсот тысяч, который собирает деньги с людей, потерявших опору. Который забрал квартиру моего брата.
Я записывала каждое собрание. Диктофон лежал в подкладке сумки – маленький, плоский, на восемь гигабайт. Шестнадцать записей. Каждая – по три-четыре часа.
На записях – всё. Как Игорь требует «десятину». Как объясняет, что «материальное – это якорь, который тянет ко дну». Как говорит новенькой девочке, двадцатилетней Кате: «Твоя мать не хочет для тебя счастья. Она хочет контролировать тебя. Настоящая семья – мы».
Я слушала эти записи по ночам. И каждый раз сжимала зубы так, что утром болела челюсть.
На шестой неделе Игорь начал присматриваться. Не ко мне конкретно – ко всем. Он стал проверять сумки на входе. «Для безопасности семьи», – объяснил он. – «Внешний мир враждебен. Мы должны защищаться».
Я перепрятала диктофон. Зашила его в подкладку – вечером, дома, маленькими стежками. Шов – ровный, незаметный.
На проверке Игорь открыл мою сумку. Пошарил внутри. Достал кошелёк, помаду, блокнот. Положил обратно. Улыбнулся.
– Всё хорошо, Марина. Спасибо за доверие.
Сердце колотилось так, что я боялась – он услышит. Но лицо я держала. Пятнадцать лет в бухгалтерии учат держать лицо.
На седьмой неделе я познакомилась с Полиной ближе. Двадцать шесть лет, худая, ногти обкусаны до мяса. Глаза бегают – всё время оглядывается на Игоря, как собака на хозяина.
Мы вместе мыли чашки после собрания. Полина молчала. Потом вдруг сказала:
– Я отдала машину.
– Какую машину?
– Свою. Тойоту. Игорь сказал, что семье нужен транспорт. Я оформила доверенность.
Пауза.
– Ты жалеешь? – спросила я тихо.
Она посмотрела на дверь. Потом на меня. Глаза – мокрые.
– Нельзя жалеть. Жалость – это привязанность к материальному.
Это была цитата. Слово в слово – фраза Игоря с третьего собрания. Я её записала на диктофон.
– Полина, – сказала я. – А если бы ты могла уйти – ушла бы?
Она замерла. Чашка в руках. Вода текла из крана.
– Куда? – прошептала она. – Мама не разговаривает. Подруги ушли. Машины нет. Денег нет. Куда мне идти?
Она говорила это, и я видела Диму. Тот же капкан. Тот же замкнутый круг – отдай всё, потеряй всех, и некуда возвращаться.
Дима. Мой брат. Который учил меня кататься на велосипеде, когда мне было шесть. Который дрался за меня в школе. Который плакал на моей свадьбе – единственный мужчина, кроме папы.
А теперь он сидит на пластиковом стуле в подвале и говорит чужими словами.
Я больше не могла ждать.
Два дня я готовилась. Позвонила адвокату – Нелли Аркадьевне, маминой знакомой. Она специализировалась на сектах. Слушала мои записи, читала документы.
– Дарственную оспорить можно, – сказала она. – Но сложно. Нужно доказать психологическое давление. Ваши записи – хорошее начало. Но нужны показания изнутри.
– Полина, – сказала я. – Она согласится.
– Вы уверены?
– Нет. Но я попробую.
Я поехала к Полине. Она жила в общежитии секты – бывшая коммуналка в Люберцах. Три комнаты, семь человек. Я пришла в обед, когда остальные были на работе.
Полина открыла дверь. Увидела меня – и побледнела.
– Марина, тебе нельзя сюда. Игорь узнает.
– Меня зовут не Марина, – сказала я. – Меня зовут Вера. Я сестра Димы. И я здесь, чтобы забрать его домой.
Она стояла в дверях. Рот приоткрыт. Руки вцепились в косяк.
Я рассказала ей всё. Про Диму. Про квартиру. Про судимость Игоря. Про записи.
– Ты можешь уйти, – сказала я. – Я помогу. Адвокат поможет. Но мне нужна твоя помощь – показания. Что он забирает имущество, что давит, что изолирует от семей.
Полина молчала. Долго. Потом закрыла дверь – изнутри. И сказала:
– Рассказывай, что нужно делать.
Последнее собрание – двадцать третье ноября. Суббота. Я вошла в подвал, как всегда. Разложила стулья. Сварила кофе. Положила список на стол Игоря.
Четырнадцать стульев. Четырнадцать человек. Плюс три – мама, папа и Нелли Аркадьевна. Они ждали на улице, в машине.
Игорь начал собрание. Как обычно – тихий голос, мягкие руки, часы поблёскивают на запястье.
– Семья, – сказал он. – Сегодня мы поговорим о доверии.
– Да, – сказала я и встала. – Давайте поговорим о доверии.
Все повернулись. Игорь поднял бровь.
– Марина?
– Меня зовут не Марина. Меня зовут Вера Селиверстова. Я сестра Дмитрия, который сидит в третьем ряду и который полтора года назад подарил вам свою квартиру.
Тишина. Абсолютная. Я слышала, как гудит лампа под потолком.
Дима смотрел на меня. Лицо – белое. Губы шевельнулись, но звука не было.
– Игорь Владимирович Семашко, – продолжила я. – Две тысячи шестнадцатый год. Статья сто пятьдесят девять, часть третья. Мошенничество в крупном размере. Условный срок.
Игорь не изменился в лице. Только руки опустил на стол. Медленно.
– Это ложь, – сказал он. – И провокация.
– Это выписка из судебного решения, – я достала из сумки папку. Положила на стол. Рядом – вторую. – А это – список ваших «семей». Четыре ячейки. Минимум триста двадцать тысяч в месяц с каждой. Миллион двести восемьдесят. Чистыми. На ваш личный счёт.
Я открыла дверь подвала. Вошли мама, папа и Нелли Аркадьевна. Мама увидела Диму и остановилась. Прижала руку к горлу.
– Дима, – сказала она. – Сынок.
Дима не двигался. Сидел на стуле, руки на коленях.
Игорь встал.
– Это нарушение! Вы вторглись на частную территорию! Я вызову полицию!
– Вызывайте, – сказала Нелли Аркадьевна. Спокойно, деловым тоном. – У меня шестнадцать аудиозаписей ваших собраний. Психологическое давление, принуждение к отказу от имущества, изоляция от родственников. Заявление в прокуратуру подготовлено. Также имеется заявление Полины Кравченко о передаче автомобиля под давлением.
Полина стояла у стены. Бледная, руки скрещены на груди. Но стояла. Не сидела.
Игорь посмотрел на неё. Потом на меня. Потом – на дверь. И я увидела, как его лицо изменилось. Мягкая улыбка исчезла. Под ней было другое – холодное, расчётливое. Как у человека, который считает убытки.
– Мы ещё поговорим, – сказал он и вышел.
Быстро, не оглядываясь. Дорогие часы мелькнули в дверном проёме.
Тишина. Четырнадцать человек сидели на стульях и смотрели друг на друга. Кто-то достал телефон. Кто-то заплакал. Двадцатилетняя Катя закрыла лицо руками.
Дима сидел. Не двигался. Я подошла к нему. Встала рядом.
– Дим, – сказала я. – Пойдём домой.
Он поднял голову. Посмотрел на меня – и в его глазах я увидела не благодарность. Не облегчение. Злость.
– Ты врала мне два месяца, – сказал он. – Два месяца сидела рядом и врала.
– Да, – ответила я. – Врала. Потому что по-другому ты бы не услышал.
– Это моя жизнь.
– Это была бабушкина квартира. А ты отдал её мошеннику с судимостью.
Он встал. Резко, стул отъехал назад и упал. Мама шагнула к нему, но он отстранился.
– Не трогай меня.
Он вышел. Не к Игорю – на улицу, в другую сторону. Мама побежала за ним.
Я осталась стоять в пустеющем подвале. Плакат на стене: «Семья не бросает своих». Я сорвала его. Скомкала. Сунула в карман.
Пальцы дрожали.
На улице было холодно. Ноябрь, ветер, мелкий дождь. Я стояла у двери и слушала, как мама где-то за углом зовёт Диму. Папа сидел в машине, дверь открыта, ноги на асфальте. Голова опущена.
Нелли Аркадьевна тронула меня за плечо.
– Вы всё сделали правильно, – сказала она. – Записи – это серьёзная доказательная база. Заявление подадим в понедельник.
Я кивнула. Не потому что поверила ей. А потому что больше ничего не могла – ни говорить, ни думать. Голова была пустая, как тот подвал.
Мама вернулась одна. Дима уехал на такси. Куда – не сказал.
Вечером он позвонил маме. Коротко: «Я жив. Не ищите».
Через три дня пришёл к родителям. Забрал вещи. Сел на кухне. Молчал два часа. Потом сказал:
– Я проверил. Про судимость – правда.
Мама заплакала. Папа налил ему чай.
Дима остался. Но не потому что простил. А потому что идти больше было некуда.
Прошло четыре месяца. Дима живёт у родителей. Работает курьером – временно, пока не найдёт нормальную работу. Суд по квартире идёт. Нелли Аркадьевна говорит – шансы есть, но гарантий нет. Дарственная оформлена по закону. Записи помогут доказать давление, но процесс долгий.
Игорь закрыл ячейку. Переехал в Воронеж. Открыл новую организацию – «Дорога Света». Другое название, тот же подвал.
Полина ушла. Живёт у тёти в Подмосковье. Мы переписываемся иногда. Она говорит, что спит спокойно впервые за два года.
А Дима со мной почти не разговаривает. Приходит на семейные ужины по воскресеньям. Ест молча. Когда я что-то спрашиваю – отвечает коротко, не глядя.
Однажды я не выдержала. Спросила:
– Дим, ты злишься на меня?
Он посмотрел. Впервые за эти месяцы – прямо в глаза.
– Ты два месяца сидела рядом со мной и притворялась чужим человеком. Ты записывала разговоры. Ты пришла с адвокатом и разнесла всё при людях, которых я считал семьёй. Ты не спросила, чего хочу я.
– Я хотела тебя вытащить.
– А может, я не просил, чтобы меня вытаскивали.
Он отвернулся. Допил чай. Ушёл в комнату.
Мама потом сказала мне в коридоре:
– Дай ему время, Верочка. Он ещё поймёт.
Может быть. А может – нет.
Я обманывала брата два месяца, чтобы его спасти. Он считает, что я его предала. А вы как думаете – права я была или перегнула?
***
Вам может понравится: