СМС от банка пришла в обед, между двумя квартальными отчётами. Я сидела в бухгалтерии, калькулятор в руке, очки на носу, бутерброд с сыром на салфетке. Телефон пиликнул.
«Списание 25 000,00 руб. Карта *4271. Перевод физ. лицу. Остаток: 55 312,40 руб.»
Двадцать пять тысяч. Я не переводила двадцать пять тысяч. Я вообще сегодня ничего не переводила.
Пальцы набрали номер банка — автоматически, как у бухгалтера, который привык реагировать на цифры быстрее, чем на эмоции. Робот, меню, оператор. «Подтвердите перевод: двадцать пять тысяч рублей, получатель — Хайруллин Р.А., Сбербанк». Хайруллин. Я не знаю никакого Хайруллина.
– Я не совершала этот перевод, – сказала я.
– Перевод выполнен через мобильное приложение, код подтверждения введён корректно. Вы входили в приложение сегодня?
Нет. Не входила. С утра телефон лежал в сумке. Сумка застёгнута на все молнии — привычка бухгалтера, всё закрыто, всё под контролем.
Но код от приложения знал ещё один человек. Вика. Моя дочь. Шестнадцать лет. Я дала ей код два года назад — на случай, если нужно будет оплатить что-то срочное. Доверяла.
Я открыла выписку. И увидела: это не первый перевод. Три дня назад — тридцать тысяч. Тому же Хайруллину. Пять дней назад — двадцать пять тысяч. Тому же.
Три перевода. За неделю. Восемьдесят тысяч рублей.
Восемьдесят тысяч — это всё, что я накопила за полтора года. По четыре-пять тысяч в месяц, из зарплаты сорок две. Минус квартплата, минус еда, минус Вика — школа, одежда, телефон, подписки. Четыре-пять тысяч — это то, что оставалось. Каждый месяц — в копилку. На отпуск. Мы с Викой ни разу не были на море. Я обещала ей — летом. Этим летом. Билеты, гостиница, море. Полтора года я смотрела, как цифра на счёте растёт: десять, двадцать, пятьдесят, восемьдесят. И вот — ноль.
Я сняла очки. Положила на стол. Потёрла переносицу. Руки не дрожали — я бухгалтер, руки дрожать не должны. Но внутри — как будто кто-то вырвал страницу из гроссбуха: дебет есть, кредита нет, баланс не сходится.
Домой я пришла в шесть. Вика — в комнате. Наушники на шее, телефон в руке, волосы крашеные — тёмные, она покрасилась месяц назад, я разрешила. Шестнадцать лет. Грызла ноготь на указательном пальце — привычка, когда нервничает. Или когда врёт.
Я села напротив. Не на кровать — на стул. Как на работе. Официально. Очки на цепочке, не надеваю. Когда я злюсь — снимаю очки. Когда считаю — надеваю.
– Вика, кто такой Хайруллин?
Она перестала грызть ноготь. Рука замерла у рта. Глаза — быстрые, влево-вправо. Как у человека, который ищет выход.
– Какой Хайруллин?
– Хайруллин Р.А. Ты перевела ему восемьдесят тысяч рублей с моей карты. Три перевода за неделю. Двадцать пять, тридцать, двадцать пять.
Тишина. Три секунды. Пять. Потом — подбородок вниз, волосы закрыли лицо.
– Мам, я всё объясню.
– Объясняй.
– Это Дамир. Мой парень. Ему нужны были деньги. У его мамы операция.
– Какой парень? Я не знаю никакого Дамира.
– Мы познакомились в интернете. Четыре месяца назад. Он из Казани. Мам, он хороший. Он меня любит.
Он меня любит. Шестнадцать лет — и «он меня любит». Парень из интернета, которого она никогда не видела вживую, просит у неё деньги — и она переводит восемьдесят тысяч с маминой карты.
– Вика, ты его видела?
– По видеосвязи.
– Вживую?
– Нет. Но он обещал приехать.
– Обещал. Четыре месяца назад познакомились — и он до сих пор не приехал, но деньги попросил.
– Мам, у его мамы операция! На сердце! Двести тысяч, он не мог сам —
– И он попросил у шестнадцатилетней девочки?
Она молчала. Ноготь — снова у рта. Грызёт.
Я не кричала. Не швыряла вещи. Не плакала. Я сидела и смотрела на свою дочь, которая украла у меня полтора года. Не деньги — время. Восемнадцать месяцев по четыре-пять тысяч. Восемнадцать месяцев без кофе на работе, без такси в дождь, без нового пальто — моему три года, пуговица пришита другого цвета, потому что не нашла подходящую. Восемнадцать месяцев ради «летом поедем на море, Вик, обещаю».
– Покажи переписку.
– Нет!
– Вика.
– Это личное, мам! Ты не имеешь права!
Я встала. Очки — на нос. Когда считаю — надеваю.
– Я имею право. Потому что это мои деньги. И потому что тебе шестнадцать. И потому что я — единственный человек, которому ты небезразлична. Твой «Дамир» — нет.
Она вскочила. Телефон — к груди, обеими руками.
– Он меня любит! Ты просто не понимаешь! Ты никогда не понимала! Папа ушёл — и ты с тех пор ни с кем! Ты не знаешь, что такое любовь!
Вот оно. Папа. Одиннадцать лет назад. Ушёл к другой, когда Вике было пять. Алименты платил год, потом — пропал. Ни звонка, ни открытки. Я растила её одна. На бухгалтерские сорок две тысячи. В однушке на окраине. С протекающей трубой в ванной и соседями, которые слушают телевизор на полную.
И моя дочь говорит мне, что я не знаю, что такое любовь.
Я вышла из комнаты. Закрыла дверь. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Стояла у окна. Двор, качели, лужа. Апрель. Серый. Как всегда.
Потом достала телефон и позвонила Лене. Коллега, подруга, сидит за соседним столом восемь лет. Муж у неё — айтишник. Она понимает в интернете больше, чем я.
– Лен, мне нужна помощь. Дочь перевела деньги мошеннику из интернета. Восемьдесят тысяч.
Лена не охнула. Не сказала «боже». Сказала:
– Диктуй имя и номер счёта.
Я продиктовала. Хайруллин Р.А. Номер карты. Лена обещала посмотреть, что можно найти.
Ночью я не спала. Лежала и думала. Полиция? Нет. На собственную дочь — нет. Это значит — допрос, протокол, учёт. Шестнадцать лет. Украла у матери. Это клеймо. Не для неё — для нас обеих. Я не могу.
Но и оставить так — не могу. Потому что «Дамир» не последний раз попросит. Потому что Вика верит ему. Потому что «он меня любит» — это стена, которую словами не пробить.
Мне нужна была правда. Не моя — его. Его голосом. Его словами. Чтобы Вика услышала — не от меня, а от него.
Утром я надела очки и начала считать. Не рубли — информацию.
Лена прислала вечером: «Фото „Дамира" — украдено у турецкого блогера, зовут Эмре Йылдыз, 24 года, Стамбул. Сорок тысяч подписчиков. Те же фотки — в профиле твоего „Дамира", только имя другое».
Я открыла профиль «Дамира» в соцсети. Эмре. Те же скулы, та же улыбка. Только в оригинале — подписи на турецком. У «Дамира» — на русском: «Жизнь прекрасна», «Скучаю по тебе», сердечки.
Турецкий блогер. Моя дочь влюбилась в фотографию турецкого блогера, которую украл человек по фамилии Хайруллин.
Дальше — номер счёта. Хайруллин Руслан Альбертович. Двадцать семь лет. Другой город. Я нашла его через форум — Лена подсказала, где искать. Форум «Осторожно, мошенник». Три темы за последний год. Те же фотки. Та же схема. «Познакомился в соцсети. Красивый парень. Общались месяц. Потом — мама болеет, операция, нужны деньги».
Шесть девочек. Шесть — это те, которые написали на форуме. Пятнадцать-семнадцать лет. Суммы: двадцать тысяч, сорок пять, тридцать, шестьдесят, пятнадцать, восемьдесят. Наши восемьдесят — самая крупная.
Я читала их истории до трёх ночи. Одна девочка — пятнадцать лет, из Новосибирска — написала: «Он говорил мне, что я единственная. Что без меня не может. Что я — его свет. Я продала планшет и перевела ему деньги на „операцию маме". Мама у меня потом плакала неделю».
«Ты единственная». «Ты мой свет». «Без тебя не могу». Те же слова, что в переписке Вики. Дословно.
Я закрыла ноутбук. Сняла очки. Потёрла глаза. Двадцать семь лет. Взрослый мужчина. Обирает девочек-подростков. По пять-шесть одновременно. Одни и те же фотографии. Одни и те же слова. Конвейер.
А моя дочь — номер семь.
На следующий день я попросила Вику показать переписку. Она отказала. Но забыла выйти из мессенджера на планшете — старом, который лежит на кухне, мы им пользуемся для рецептов. Аккаунт — залогинен.
Я открыла. Четыре месяца переписки. Я читала два часа. Тошнило — не фигурально, по-настоящему, горло сжималось.
Первый месяц — «как дела, красавица?», «расскажи о себе», «у тебя красивые глаза». Второй — «ты единственная, кого я ждал», «я без тебя не могу спать», «пришли фото, хочу смотреть на тебя». Третий — «мама заболела», «операция на сердце», «двести тысяч, у меня нет таких денег», «мне стыдно просить, но ты одна можешь помочь». Четвёртый — «спасибо, любимая», «без тебя я бы не справился», «я приеду, обещаю, как только мама поправится».
Шаблон. Каждое сообщение — шаблон. Я видела такие в бухгалтерии: типовые договоры, где меняется только имя заказчика. Здесь — то же самое. Только вместо заказчика — шестнадцатилетняя девочка, которая верит, что её любят.
Вечером я создала аккаунт. Фейковый. Лена помогла — нашла фотографии обычной девочки, не модели, обычной, шестнадцать лет, из открытого аккаунта (лицо — заретушировано, не узнать). Имя: Алиса. Город: Самара.
Я написала «Дамиру»: «Привет, красивое фото».
Он ответил через три часа. «Привет, красавица. Расскажи о себе».
Меня затрясло. Я физически почувствовала — пальцы на клавиатуре дрогнули. Потому что это те же слова. Те же, что он писал Вике четыре месяца назад. Символ в символ.
Я переписывалась с ним неделю. Как «Алиса». Шестнадцатилетняя «Алиса». По вечерам, когда Вика засыпала. Он шёл по сценарию: комплименты, «ты особенная», «я таких не встречал». На четвёртый день — «можно позвонить?» На пятый — видеозвонок. Камера у него не включалась: «Связь плохая, прости». Только голос.
На шестой день я предложила созвониться «нормально». Он согласился. Лена дала мне приложение для записи звонков. Я проверила дважды — пишет.
Звонок. Его голос — низкий, мягкий, с лёгким акцентом. Не тот «Дамир», не тот возраст. Двадцать семь, не двадцать один, как он писал Вике.
– Алиса, ты такая классная. Я ещё никому так не говорил.
Я молчала. Слушала. Записывала.
– Слушай, у меня тут проблема. Мама заболела. Операция нужна. На сердце. Я не хочу тебя грузить, но ты единственная, кому я могу сказать.
Единственная. Как Вика. Как девочка из Новосибирска. Как ещё пятеро.
– Сколько нужно? – спросила «Алиса» моим голосом, изменённым через приложение, которое поставила Лена.
– Если бы ты могла помочь хоть чем-то. Тысяч двадцать. Я верну, обещаю. Как только мама поправится.
Я нажала «завершить». Сохранила запись. Четыре минуты тридцать две секунды. Каждое слово — чётко, чисто, без помех.
Потом открыла форум. Скачала скриншоты переписок других девочек. Те же фразы. «Ты единственная». «Мама болеет». «Операция на сердце». У одной — «на почки». У другой — «авария, нужна реабилитация». Вариации, но схема — одна.
Я сложила всё в папку. Распечатала. Бухгалтер — мне нужна бумага. На экране — не верю. На бумаге — факт.
Суббота. Утро. Вика проснулась в одиннадцать — как всегда на выходных. Вышла на кухню в пижаме, наушники на шее. Тёмные волосы — она покрасилась, чтобы понравиться «Дамиру». Он написал ей: «Мне нравятся брюнетки».
– Мам, есть завтрак?
– Садись, – сказала я. – Нам нужно поговорить.
Она села. Заметила папку на столе. Посмотрела на меня. Я надела очки. Когда считаю — надеваю.
– Вика, я не буду кричать. Я хочу, чтобы ты послушала.
– Что послушала?
Я включила запись. Телефон на столе, динамик на полную. Голос «Дамира» — мягкий, ласковый.
«Алиса, ты такая классная. Я ещё никому так не говорил».
Вика вздрогнула. Узнала голос. Мгновенно.
– Мам, что это?
– Слушай.
«Мама заболела. Операция нужна. На сердце. Ты единственная, кому я могу сказать».
Вика смотрела на телефон. Лицо — неподвижное. Ноготь — у рта, но не грызёт. Замерла.
«Если бы ты могла помочь хоть чем-то. Тысяч двадцать».
Запись закончилась. Тишина.
– Это он говорит другой девочке, – сказала я. – Не тебе. Другой. Я создала фейковый аккаунт и написала ему. Он клюнул за три часа.
Вика молчала. Я открыла папку.
– Его зовут не Дамир. Руслан. Хайруллин Руслан Альбертович. Двадцать семь лет. Фотографии, которые он тебе присылал — украдены у турецкого блогера Эмре Йылдыза. Вот оригиналы, вот его страница — сорок тысяч подписчиков. Вот «Дамир» — те же фото, другое имя.
Я положила распечатки перед ней. Фото рядом — оригинал и копия.
Вика взяла лист. Руки — мелкая дрожь. Ноготь — грызёт. Сильно, до мяса.
– Это... это не может быть.
– Может. Вот форум. Шесть девочек — пятнадцать-семнадцать лет. Тот же профиль, те же фото, те же слова. «Ты единственная». «Мама болеет». «Операция». Одна продала планшет. Другая взяла деньги из маминого кошелька. Третья — одиннадцатиклассница из Ростова — перевела шестьдесят тысяч из родительских сбережений на выпускной.
Я открыла скриншоты. Переписки. Слово в слово — то, что он писал Вике. «Ты мой свет». «Без тебя не могу». «Я таких не встречал».
Положила рядом с распечаткой Викиной переписки — той, которую прочитала на планшете. Два листа, два диалога. Один — Вике. Другой — девочке из Новосибирска. Одинаковые. Как две копии одного договора.
– Он не любит тебя, Вика, – сказала я. – Он не любит никого. Ты для него — номер семь. Может, восемь. Может, двенадцать. Я нашла шесть — это только те, кто написал на форуме. А сколько промолчали?
Вика сидела. Листы перед ней — веером, как карточная раскладка. Лицо — белое. Губы сжаты. Она не плакала. Хуже — она молчала. Таким молчанием, которое тяжелее крика.
Я подвинула к ней последний лист. Таблица — моя, бухгалтерская. Столбцы: дата, сумма, назначение.
– Восемьдесят тысяч. Полтора года я копила. По четыре-пять тысяч в месяц. Без кофе на работе, без такси, без нового пальто. На море. Для нас с тобой. Мы с тобой ни разу не были на море, Вика. Ни разу за шестнадцать лет. И эти деньги — всё, что я смогла скопить.
Я сняла очки. Положила на стол. Когда злюсь — снимаю.
– Море, на которое мы копили, ушло человеку, которого ты ни разу не видела. Который украл чужое лицо, чужое имя, и говорит одинаковые слова десятку девочек одновременно. Он потратит наши восемьдесят тысяч за неделю. И найдёт следующую.
Вика подняла голову. Глаза — сухие, красные. Ноготь — обгрызен до крови. На подбородке — пятно, тёмное, от туши — она, оказывается, всё-таки плакала, просто беззвучно, и я не заметила.
– Ты мне врала так же, как он, – прошептала она.
– Что?
– Фейковый аккаунт. Ты притворялась другой девочкой. Ты обманывала — как он.
Удар. Я не ожидала. Она была права — технически. Я создала фейк. Я притворялась. Я обманывала. Как он. Теми же методами.
Но разница — я делала это, чтобы вытащить мою дочь. А он — чтобы её ограбить.
– Да, – сказала я. – Я создала фейк. Потому что ты мне не верила. Потому что «он меня любит» — и всё. Я могла сказать тебе тысячу раз: это мошенник. Ты бы не услышала. Тебе нужно было услышать от него. Его голосом. Его словами. Те же слова — другой девочке.
Вика встала. Стул отъехал. Она ушла в комнату. Дверь закрылась. Тихо.
Я осталась за столом. Листы, распечатки, скриншоты. Папка. Очки — на столе. Чай — остывший, я его даже не пила.
Потом — из-за двери. Звук. Не крик. Не плач. Глухой стук — она ударила подушкой об стену. Или кулаком. Или головой. Я не знала. Я сидела и слушала, и каждый удар отдавался в груди.
Я не вошла. Хотела — но не вошла. Потому что если войду сейчас — она скажет «уходи». А если уйду — она будет одна. Одна с правдой, которую я ей засунула в лицо, как протокол.
Через час стук прекратился. Тишина. Я подошла к двери. Послушала. Дыхание — ровное. Заснула. Или притворялась.
Я вернулась на кухню. Собрала листы в папку. Застегнула сумку на все молнии. Привычка бухгалтера — всё закрыто, всё под контролем.
Только ничего не под контролем. Деньги — нет. Дочь — нет. Доверие — нет.
Лена позвонила вечером.
– Как?
– Показала. Всё показала. Запись, форум, фотографии.
– И?
– Она сказала, что я обманывала так же, как он.
Лена помолчала.
– Ты сделала правильно, Нин.
– Правильно — это когда потом легче. А мне не легче.
Прошёл месяц. Вика неделю не выходила из комнаты. Я приносила еду — оставляла у двери. Тарелки утром — пустые. Значит, ела. Значит, живая.
На восьмой день вышла. Без наушников. Без косметики. Волосы — тёмные, некрашеные корни видны, светлые у висков. Она не подкрашивала. «Ему нравятся брюнетки» — больше незачем.
Я записала её к психологу. Детский, подростковый. Три тысячи за сеанс — из тех денег, которых у меня нет. Заняла у Лены. Вика ходит раз в неделю. Что говорит там — не рассказывает. Я не спрашиваю. Не моё.
Деньги не вернулись. Я написала заявление в полицию — на Руслана Хайруллина. Не на Вику. Отнесла распечатки, форум, запись звонка. Участковый посмотрел, покивал.
– Примем. Но, Нина Александровна, шансов мало. Он в другом регионе. Сумма — до двухсот пятидесяти тысяч, это не особо крупное. Дело может тянуться год. А может — закрыться.
Год. Или закрыться. Восемьдесят тысяч — слишком мало для системы и слишком много для меня.
На море мы не поедем. Этим летом — точно. Может, следующим. Если начать копить заново. По четыре-пять тысяч в месяц. Ещё полтора года.
Вика со мной почти не разговаривает. Не грубит — просто молчит. Утром — «доброе утро». Вечером — «спокойной ночи». Между — тишина. Она перестала грызть ногти. Перестала краситься. Перестала сидеть в телефоне по вечерам — или сидит, но не так долго. Экранное время упало — я проверила — с восьми часов до трёх.
Она изменилась. Но не так, как я хотела. Не «повзрослела». Потухла. Как будто внутри перегорело что-то. Лампочка, которая светила — глупо, наивно, в сторону фальшивого лица на экране — но светила. А теперь — темно.
Лена сказала: «Дай время. Подростки отходят. Она отойдёт».
Психолог сказала — по телефону, коротко, без деталей: «Вике нужно время. Она переживает не потерю денег. Она переживает потерю человека, в которого верила. Для подростка это как смерть. Даже если человека не существовало».
Как смерть. Моя дочь переживает смерть. Человека, который никогда не жил.
Три дня назад, ночью. Я не спала — привычка, после всего. Лежала, смотрела в потолок. Дверь Викиной комнаты — приоткрыта. Она тоже не спала. Я слышала дыхание — неровное, с паузами.
Потом — шёпот. Тихий, еле слышный. Она думала, что я сплю.
– Мам, прости.
Два слова. В темноту. Не мне — темноте. Потому что мне — она сказать не может. Пока не может.
Я услышала. Не ответила. Лежала и смотрела в потолок. Глаза мокрые. Очки — на тумбочке, на цепочке. Не надеваю ночью. Ночью считать нечего.
Или есть — но это не цифры.
Правильно я сделала, что нашла мошенника сама и заставила дочь послушать правду? Или подростку нельзя так — и нужно было через психолога, мягко, без записей и без «ты номер семь»?