Сковорода стояла на плите холодная - с вечера даже не протёрта. Зинаида Ивановна сидела за кухонным столом, грела ладони о кружку с чаем и смотрела на эту сковороду так, будто та чем-то провинилась.
За окном таял снег. Февраль перетекал в март, и по дворам уже ходили женщины с пакетами из магазина - закупались к Масленице. В подъезде пахло дрожжевым тестом: соседка снизу, Тамара Егоровна, с утра возилась с опарой.
А у Зинаиды Ивановны - тишина. Ни опары, ни теста, ни суеты.
Год назад Коля ещё был. Ставил опару с вечера, а утром ходил по кухне в своём клетчатом фартуке, подмигивал жене и говорил, что тесто - дело мужское. Зинаида только фыркала, но не спорила. Коля замешивал, она пекла. Лайка крутилась под ногами и ждала свой первый блин - Коля всегда отдавал ей первый, тот самый, который комом.
Теперь Коли нет. И печь некому и незачем.
Зинаида Ивановна допила чай, сполоснула кружку и убрала в шкаф. Движения точные, привычные - за сорок лет на этой кухне каждая вещь знала своё место. Она и сама знала своё место: утром чай, потом уборка, потом магазин. Вечером - телевизор. И так каждый день.
Лайка пришла на кухню тихо, как она всегда ходила - на мягких лапах, без стука когтей по линолеуму. Среднего размера дворняжка, крепкая, палевая с белой грудью, уши висячие, хвост бубликом. Девять лет назад Коля принёс её щенком - нашёл у гаражей, завёрнутую в тряпку. Сказал: «Зина, гляди, какая. Не бросать же».
Не бросили.
Лайка села у плиты. Прямо на полу, рядом со своей старой алюминиевой миской. Миска была пуста - корм Зинаида Ивановна насыпала в другую, в коридоре. А эта стояла тут по привычке, с тех времён, когда Коля кидал туда обрезки и кусочки. Лайка смотрела на хозяйку круглыми карими глазами и не двигалась.
– Что? – спросила Зинаида Ивановна. – Чего расселась?
Лайка моргнула. Не ушла.
«Иди, Лайка, нечего тут», - подумала Зинаида и вышла из кухни.
В комнате она села у окна, взяла журнал. Коля когда-то записывал в старую тетрадку свои рецепты - и блины, и шарлотку, и даже маринад для шашлыка. Тетрадка, наверное, до сих пор в шкафу, между пакетами с крупой. Зинаида Ивановна перелистнула страницу журнала, не прочитав ни строчки.
Из кухни послышалось цоканье когтей. Лайка появилась в дверном проёме, посмотрела на хозяйку, развернулась и пошла обратно. Через минуту вернулась. Снова посмотрела. Снова ушла.
– Ну что ты ходишь туда-сюда? – Зинаида Ивановна отложила журнал. – Что тебе неймётся?
Лайка стояла в коридоре, хвост опущен. Потом побрела на кухню. Зинаида слышала, как собака легла - мягкий стук тела о пол. Потом тишина. Потом - тихий, еле слышный скулёж.
Зинаида Ивановна закрыла глаза. В груди заныло знакомое - то, что она старалась не пускать. Не сейчас.
***
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого. Дочь.
– Мам, привет! Как ты? – голос Ирины был нарочито бодрым.
– Нормально, Ира. Сижу.
– Мам... ты блины печёшь? Масленица же.
Пауза. Зинаида Ивановна провела пальцем по краю стола.
– Не в этом году.
Ирина помолчала. Зинаида слышала, как дочь набирает воздух, чтобы что-то сказать, и выдыхает, не сказав.
– Ладно, мам. Ты если что - звони, хорошо?
– Хорошо.
Зинаида Ивановна положила телефон. И поняла, что расстроила дочь. Ирина не скажет, но Зинаида знала. По этому выдоху. По паузе. По тому, как быстро попрощалась - чтобы мать не услышала расстройство в голосе.
«Вот и Иру расстроила», - подумала она. И от этого стало ещё тяжелее.
***
Она сидела, уставившись в стену, когда из кухни раздался звук. Скрежет. Лайка скребла лапой по чему-то деревянному. Зинаида Ивановна встала, прошла в кухню.
Лайка стояла у нижнего шкафа - того самого, где мука и крупы. Скребла лапой по дверце и поскуливала. Не жалобно, нет. Настойчиво. Деловито, как будто говорила: «Открой. Пора».
– Лайка, перестань. Что ты там забыла?
Собака не перестала.
Зинаида Ивановна вздохнула, присела на корточки и открыла дверцу. Пакет муки, гречка, рис, сахар. И - в углу, за пакетами - тетрадка. Та самая, в клетку, с загнутыми уголками.
Она достала её. Тетрадка была лёгкой, страницы пожелтели. Колин почерк на обложке: «Рецепты. Не выбрасывать!» Восклицательный знак он поставил жирно, с нажимом.
Зинаида Ивановна села на табуретку. Лайка тут же подошла и положила морду ей на колено. Тёплую, тяжёлую.
Открыла тетрадку. Первая страница - борщ. Вторая - пирог с капустой. Третья - блины.
Почерк Коли. Размашистый, с наклоном вправо. Мука - два стакана. Молоко - три. Яйца - четыре. Сахар - две столовые ложки. Соль - щепотка.
А внизу страницы, другими чернилами, видно что позже дописано: «Зина, главное - не жалей масла. И улыбайся, тесто чувствует».
Зинаида Ивановна перечитала. И ещё раз. Буквы поплыли. Она вытерла щёку тыльной стороной ладони и выдохнула - долго, со свистом, как будто держала этот воздух внутри целый год.
«Дурак ты, Коля», - подумала она. И уголки губ дрогнули.
Лайка подняла голову, посмотрела на хозяйку. Хвост-бублик шевельнулся - раз, другой.
Зинаида Ивановна встала. Положила тетрадку на стол, открытую на странице с блинами. Достала из шкафа муку. Из холодильника - молоко и яйца. Миска, венчик, соль, сахар. Руки двигались сами - сорок лет не зря. Мука в миску, ямка в центре, туда яйца, сахар, соль. Молоко тонкой струйкой. Венчиком по кругу, без комков.
Лайка сидела рядом и не скулила. Смотрела. Хвост подрагивал.
Зинаида Ивановна поставила сковороду на огонь. Капнула масло - не пожалела, как Коля велел. Подождала, пока задымится. Налила первый черпак.
Тесто зашипело, расползлось по сковороде. Запах поплыл по кухне - тот самый, масляный, сладковатый, от которого сразу хочется чаю с вареньем.
Блин получился кривой, толстый с одного бока. Она подцепила его лопаткой, перевернула. Вторая сторона - с коричневыми пятнами, неровная.
Ком. Как всегда, первый блин - комом.
Зинаида Ивановна усмехнулась. Коля Всякий раз, каждую Масленицу, глядя на первый блин, говорил одно и то же. Каждый год. Она уже наизусть знала. И каждый год закатывала глаза. А он смеялся.
Коля ловко подбрасывал блины на сковороде - без лопатки, просто подкидывал движением руки. Однажды - Лайке было года два - блин улетел вверх и прилип к потолку. Они стояли и смотрели, как тесто медленно отклеивается и падает на плиту. Лайка-щенок лаяла на потолок, запрокинув голову, с таким возмущением, будто потолок украл её еду. Коля хохотал, держась за живот. Зинаида ругалась, что придётся потолок мыть. А потом тоже не выдержала и засмеялась.
Лайке тогда было два. Сейчас - девять. Она уже не лаяла на потолки. Сидела тихо, с достоинством, и ждала своё.
Зинаида Ивановна положила второй черпак. Этот блин получился лучше - тонкий, ровный, с кружевными дырочками по краю. Третий - ещё лучше. К пятому руки вспомнили всё.
Стопка росла. Запах заполнил квартиру - и кухню, и коридор, и комнату. Тот самый запах, от которого дом перестаёт быть пустым.
Она пекла и думала. Не о плохом - нет. О том, как Коля ел блины. Сворачивал трубочкой, макал в сметану и откусывал с конца. Сметана капала на стол, Зинаида ворчала, а он подмигивал и говорил, что так вкуснее.
О том, как маленькая Ира сидела на табуретке, болтала ногами и просила «ещё один, мам, последний, честно-честно последний». И съедала пять «последних».
О том, как Лайка-щенок однажды стянула блин прямо со стопки и утащила под стол. Коля сказал: «Значит, хороший блин. Собака знает».
Зинаида Ивановна сняла сковороду с огня. Стопка получилась высокая - блинов тридцать, не меньше. На нее одну - многовато. Но руки не хотели останавливаться.
Она взяла тот самый первый, кривой, толстый. Разорвала пополам. Положила в старую алюминиевую миску у плиты.
– Лайка. На.
Собака подошла не торопясь. Понюхала. Съела аккуратно, не жадничая - откусывала по кусочку, как будто понимала, что это не обычная еда. Потом облизнула миску, подошла к хозяйке и легла у её ног. Положила морду на тапок. Закрыла глаза. Хвост-бублик замер.
Тишина. Но другая. Не та пустая, от которой звенит в ушах. А спокойная. Та, в которой можно дышать.
Зинаида Ивановна посидела так минуту. Потом достала телефон.
– Ира? Это мама. Я тут напекла. Приезжай когда сможешь - заморожу тебе. Рецепт папин, из тетрадки. Лайка одобрила.
На том конце провода дочь молчала. Потом хлюпнула носом.
– Мам... Приеду на выходных.
Зинаида Ивановна положила телефон на стол. Посмотрела на стопку блинов, на тетрадку, на Лайку у ног. Провела рукой по собачьей голове - по тёплой палевой шерсти между висячими ушами.
Лайка приоткрыла один глаз. Убедилась, что хозяйка рядом. И снова закрыла.
Со двора доносились детские голоса - кто-то уже вышел гулять. Из-под двери тянуло запахом блинов от соседки снизу. Сковорода остывала на плите, ещё тёплая, блестящая от масла.
Зинаида Ивановна открыла тетрадку на следующей странице. Пирог с капустой. Колин почерк: «Капусту тушить долго, пока не станет мягкой. Лайке не давать - будет пучить».
Она прикрыла рот ладонью. Плечи затряслись. Не от слёз - от смеха.
Если вам понравился рассказ, поддержите канал лайком и подпиской 💖
И читайте другие добрые истории о котиках: