Иван Егорович потёр колено и поморщился. Левая нога ныла уже третий день - ноябрь выдался дождливым, а осколок, застрявший выше колена больше 80 лет назад, на погоду реагировал исправно.
Он опёрся на трость и медленно опустился в кресло у окна. Старое кресло с вытертыми подлокотниками - ещё Зина выбирала, в семьдесят втором. Теперь Зины нет уже четыре года, а кресло всё скрипит и держит.
Груша появилась неслышно. Серая кошка с белыми лапами и белым галстуком на груди запрыгнула на подлокотник, посмотрела на хозяина жёлтыми глазами. Полудлинная шерсть топорщилась на загривке - после сна.
– Чего тебе? - спросил Иван Егорович негромко.
Кошка не ответила. Вместо этого она спрыгнула ему на колени, потопталась немного и улеглась. Именно на левую ногу. Именно туда, где болело сильнее всего.
«Вот ведь», - подумал старик.
Груша заурчала. Громко, басовито, словно маленький мотор завёлся. Тепло от её тела проникало сквозь домашние брюки, и Иван Егорович вдруг почувствовал, как боль отступает. Не уходит совсем, но притупляется, становится терпимой.
Он осторожно погладил кошку по спине. Груша прижала уши от удовольствия, но с места не сдвинулась.
Год назад она пришла сама - худая, с репьями в шерсти, села у подъезда и смотрела на всех, кто входил. Светлана хотела отвезти в приют - мол, отец и так еле ходит, куда ему ещё кошка. Но Иван Егорович впервые за долгое время сказал твёрдо: оставлю. И оставил.
Назвал Грушей - сам не знал почему. Просто показалось, что подходит.
Дверь хлопнула в прихожей.
– Деда! - раздался звонкий голос.
Настя влетела в комнату, на ходу скидывая куртку. Восемь лет, русые косички, веснушки на носу - вся в бабку Зину в молодости.
– Мама в магазин пошла, а я к тебе! - объявила она и тут же замерла, увидев кошку. - Ой. Груша тебя лечит?
Иван Егорович усмехнулся.
– С чего ты взяла?
– Она на больной ноге лежит. Я же знаю, у тебя левая болит.
Внучка подошла ближе, присела на корточки, заглядывая Груше в морду. Та приоткрыла один глаз и снова закрыла.
– Дед, а откуда она знает? Где болит?
Иван Егорович помолчал. Погладил кошку по загривку. Груша заурчала громче.
– Кошки чувствуют боль, - сказал он. - В госпитале у нас жил кот. Рыжий такой, морда наглая. Рыжиком звали.
Настя села на пол, скрестив ноги. Глаза у неё стали круглыми.
– В госпитале? Когда ты ранен был?
– Когда ранен был.
Он замолчал. Не любил вспоминать. Сорок четвёртый год, госпиталь под Витебском, койки рядами, запах карболки и боли. Но внучка смотрела так, что молчать не получалось.
– Рыжик приходил к раненым по ночам. Врачи сперва гоняли, потом перестали. Заметили - где Рыжик лёг, там и лечить надо. Он чувствовал. Ко мне три ночи подряд ложился на ногу. А потом перестал приходить - пошёл к соседу по койке. У того оказалась гангрена, никто не видел, а Рыжик учуял. Врач успел вовремя.
Настя не дышала.
– А потом? Что с Рыжиком стало?
Иван Егорович пожал плечами.
– Не знаю. Меня в другой госпиталь перевели. Он там остался.
Груша на коленях перевернулась на бок. Мурчание стало тише, ровнее. Она положила голову на лапы и прикрыла глаза.
– Груша такая же, - сказал старик тихо. - Целительница.
– Груша, - поправила Настя.
– Что?
– Её Груша зовут, дед. Ты сам назвал.
Иван Егорович моргнул. Надо же - оговорился. Муськой звали кошку в его детстве, в деревне под Рязанью. Та тоже была серая с белым.
– Груша, - повторил он. - Конечно. Груша.
Входная дверь снова хлопнула. Светлана вошла с пакетами, увидела отца в кресле с кошкой на коленях и внучку на полу.
– Пап, она тебе ногу отдавит.
– Не отдавит.
– Тяжёлая же. И шерсть везде.
Светлана поставила пакеты и шагнула к креслу. Груша приоткрыла глаза и посмотрела на неё. Не враждебно - просто внимательно.
– Свет, - Иван Егорович поднял руку. - Оставь.
– Пап...
– Оставь.
Что-то в его голосе изменилось. Светлана остановилась на полпути. Она не помнила, когда последний раз отец говорил с ней таким тоном - твёрдо, без старческой мягкости.
– Настя, помоги сумки разобрать, - сказала она.
Внучка вскочила, бросила на деда взгляд - тот едва заметно кивнул - и побежала на кухню.
Иван Егорович откинулся в кресле. Трость стояла рядом, прислонённая к подлокотнику. Груша потёрлась головой о деревянную рукоять и снова улеглась.
«Целительница», - подумал он.
За окном шёл дождь. Ноябрь. Темнело рано.
***
Ночью нога разболелась сильнее. Иван Егорович лежал в темноте, глядя в потолок. Обезболивающее не помогало. Или помогало, но мало.
Он не услышал, как Груша запрыгнула на кровать. Просто в какой-то момент почувствовал тепло у бедра - кошка свернулась клубком рядом с больным местом.
Мурчание началось тихое, почти беззвучное. Но Иван Егорович его чувствовал - вибрация проходила через тело, расслабляла мышцы.
«В госпитале так не было», - подумал он сквозь полудрёму. «Там холодно было. И громко. А тут...»
Он уснул, не заметив.
***
Утром впервые за месяц встал легко. Нога всё ещё болела, но терпимо - не как вчера. Груша сидела у двери в прихожую и смотрела на него.
– Что? - спросил Иван Егорович, надевая тёплую кофту.
Кошка мяукнула. Коротко, требовательно.
– Гулять не поведу. Ты домашняя.
Груша не двинулась с места.
Старик взял трость, подошёл к двери. Посмотрел на кошку, на дверь, снова на кошку.
– Ладно, - сказал он себе. - Ладно.
Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Груша осталась внутри, но смотрела вслед - серьёзно, будто провожала.
Двор встретил его запахом мокрых листьев. Дождь кончился ночью, лужи ещё блестели. Иван Егорович постоял у подъезда, вдыхая свежий воздух.
– Иван Егорыч! - окликнула соседка с первого этажа, выходившая с мусорным ведром. - Давно вас не видно было.
– Нога, - коротко ответил он.
– А сейчас как?
Он подумал.
– Лучше.
***
Вечером пришла Настя с рисунком. Альбомный лист, цветные карандаши. В центре - кресло, человек с тростью, на коленях у него серое пятно с хвостом. Внизу крупными буквами: «Дедушка и его доктор».
– Это тебе, - сказала внучка. - Повесишь?
Иван Егорович долго смотрел на рисунок. Потом встал, прошёл к стене над телевизором, снял старую картину с пейзажем. Повесил рисунок на её место.
– Вот так, - сказал он.
Настя просияла.
Светлана зашла позже - забрать дочь. Увидела рисунок на стене, посмотрела на отца. Тот сидел в кресле, Груша спала у него на коленях.
Она хотела что-то сказать - про шерсть, про вес, про то, что в его возрасте нужно думать о здоровье. Но промолчала.
«Дедушка и его доктор», - прочитала она про себя.
Груша приоткрыла один глаз. Посмотрела на Светлану. И заурчала - тихо, спокойно.
– Пап, - сказала дочь. - Я завтра корм ей привезу. Хороший, для взрослых кошек.
Иван Егорович кивнул. Он гладил Грушу по спине, и боль в ноге была далеко-далеко - там, где дождь за окном, где сорок четвёртый год, где всё, что болело и прошло.
Если вам понравилась история, поддержите автора лайком 💖 и подпиской 🔔
И читайте другие истории: