– Мам, не ругайся. Я объясню.
Тима стоял на пороге. Шапка, шарф, варежки. И школьная форма под расстёгнутой кофтой. Без куртки.
На улице было минус восемь. Ноябрь. Темнело рано, в четыре уже фонари. И мой девятилетний сын пришёл из школы без зимней куртки.
– Тимофей. Где куртка?
Он стащил шапку. Волосы мокрые — вспотел, пока бежал. Щёки красные. Глаза смотрят прямо, не прячутся. Это меня насторожило больше всего. Когда Тима врал, он смотрел в пол. А тут — прямо, спокойно, как человек, который сделал что-то правильное.
– Я отдал.
– Кому?
– Дяде Жене. Он у «Магнита» сидит. Каждый день. У него куртки нет, только свитер. И дырявый.
Я закрыла дверь. Медленно. Потому что если бы закрыла быстро — хлопнула бы. А я не хотела хлопать. Я хотела понять, что происходит.
– Тима. Эта куртка стоила восемь с половиной тысяч.
– Я знаю.
– Это три дня моей зарплаты.
– Мам, ему холоднее, чем мне.
Он сказал это так, будто это объясняло всё. И, наверное, в его голове это действительно объясняло. Ему девять. Для него мир простой — человеку холодно, у тебя есть куртка, отдай. Математика добрых дел.
А я стояла и считала другую математику. Тридцать восемь тысяч зарплата. Коммуналка — семь. Продукты — пятнадцать, если экономить. Школа — тетради, обеды, кружок по рисованию — три. Остальное — на всё. Куртку я купила в октябре прошлого года, в «Детском мире» на распродаже. Восемь пятьсот. Тёплая, синяя, с капюшоном, на мембране. Я примеряла четыре штуки, выбирала по составу, по швам, по подкладке. Тима носил её второй сезон — она была впритык, но ещё на зиму хватило бы.
Теперь она на бездомном у «Магнита».
– Иди мойся, – сказала я. – Поговорим за ужином.
Он кивнул. Ушёл. Я слышала, как включилась вода в ванной. Села на табуретку в прихожей. Потёрла лицо ладонями. Руки холодные, обветренные — я утром шла без перчаток, забыла.
И тут позвонила мама.
– Марина, мне Тима написал в «Вотсапе». Говорит, что куртку бомжу отдал. Это правда?
Тима. Девять лет. Успел написать бабушке раньше, чем снял ботинки.
– Правда, мам.
– Марина. Ты в своём уме? Ты это допустила?
– Я не допускала. Я узнала пять минут назад.
– А где ты была? Почему ребёнок один ходит? Почему он вещи раздаёт? Нормальные дети так не делают!
– Мам, он из школы шёл. Два квартала. Ему девять, не четыре.
– Вот именно — девять! В девять уже должны мозги быть! Ты его распустила, Марина. Без отца растёт — вот и результат.
Я сжала телефон. Пальцы побелели.
– Мам, давай не сейчас.
– А когда? Когда он квартиру кому-нибудь подарит? Ты воспитываешь не ребёнка, а блаженного! Юродивого!
– Мам. Я сказала — не сейчас. Пока.
Положила трубку. Телефон зазвонил снова. Я нажала «отклонить». И ещё раз. На третий она отстала.
Тима вышел из ванной. Мокрый, в полотенце. Я достала ему чистую футболку, штаны. Он оделся, сел за стол. Я разогрела гречку с котлетами — готовила утром, на два дня. Он ел молча, поглядывая на меня.
– Тима.
– Да?
– Я не сержусь. Но я хочу, чтобы ты понял. Эта куртка — не твоя.
Он поднял глаза.
– А чья?
– Моя. Я её купила на свои деньги. Ты не можешь отдавать чужие вещи.
Он задумался. Ковырнул вилкой котлету.
– Но ты же мне её подарила.
– Нет. Я тебе её купила. Это разные вещи. Подарок — это когда тебе вручают и говорят «делай что хочешь». А я купила тебе куртку, чтобы ты ходил в тепле. Не чтобы ты её раздавал.
Он молчал. Думал. Потом сказал:
– Мам, но он замерзал. Правда замерзал. У него пальцы синие были.
У меня перехватило в груди. Не от злости. От того, что мой сын видит синие пальцы и не может пройти мимо. И от того, что у меня нет денег на вторую куртку.
Я не ответила. Убрала тарелки. Вымыла. Поцеловала Тиму в макушку, уложила спать. Прочитала полстраницы «Гарри Поттера» — мы на четвёртой книге — и вышла.
Достала телефон. Открыла банковское приложение. Четыре тысячи сто двенадцать рублей. До зарплаты — девять дней. Зимняя куртка в «Детском мире» — от семи тысяч. На «Авито» — подержанная, от трёх. Но на «Авито» надо искать, ездить, проверять, и не факт, что найду по размеру.
Закрыла приложение. Открыла снова. Четыре тысячи сто двенадцать. Закрыла.
В шкафу висела моя старая осенняя куртка — серая, тонкая, на синтепоне. Не зимняя. На минус пять — ещё ладно. На минус двенадцать, которые обещали через три дня — нет.
Я повесила свою куртку на Тимин крючок. Утром отправлю в ней. Другого варианта не было.
Легла. Потолок. Тишина. За стеной сопел Тима. Тёплый, сытый, в своей кровати. Без куртки.
Утром было минус двенадцать. Я одела Тиму в свою осеннюю куртку — она была ему до колен, рукава подвернула дважды. Он был похож на воробья в чужом гнезде. Но не жаловался.
– Мам, я не замёрзну.
– Беги быстро. Не останавливайся.
Он побежал. Я смотрела из окна, как он пересекает двор. Маленький, в серой куртке не по размеру. Минус двенадцать. Ветер. У подъезда — сугроб, который дворник не убрал.
На работе я сидела в наушниках, принимала звонки. «Здравствуйте, компания «Вектор», чем могу помочь». Восемь часов. Сто сорок звонков. Тридцать восемь тысяч в месяц. Перерыв — двадцать минут на обед. Бутерброд с сыром, чай из пакетика. И мысль, которая не отпускала: где взять деньги на куртку.
В два часа позвонила Валентина Сергеевна. Тимина учительница.
– Марина Андреевна, добрый день. Я по поводу Тимофея.
Я напряглась. Учительница звонила три раза за год — и каждый раз не по хорошему поводу: драка, забытая физкультурная форма, и теперь.
– У Тимы куртка не по сезону. Осенняя. Ему холодно на прогулке, он отказался выходить после третьего урока, сидел в классе. Дети спрашивали, почему.
– Я в курсе, Валентина Сергеевна. Решаю вопрос.
Пауза. Я слышала, как учительница подбирает слова.
– Марина Андреевна, если у вас затруднения — в школе есть фонд помощи. Мы можем подобрать куртку.
Щёки загорелись. Прямо через наушники, через пластик офисного стула — ударило жаром. Фонд помощи. Мне. Тридцатишестилетней женщине с работой и образованием. Фонд помощи, как для малоимущих. Потому что мой сын отдал куртку бездомному, а я не могу купить новую.
– Спасибо, не нужно. Куплю на этой неделе.
Повесила трубку. Сняла наушники. Потёрла лицо. Руки пахли пластиком.
Вечером Тима пришёл из школы. Нос красный, уши ледяные. Шапка закрывала лоб до бровей, шарф намотан до глаз. Но куртка — тонкая, серая, мокрая от снега.
– Мам, я нормально.
– Тима, тебе холодно.
– Нет. Ну, чуть-чуть. Но это ерунда.
– Это не ерунда. Минус двенадцать — это не ерунда.
Он молчал. Потом сказал тихо:
– Я сегодня к дяде Жене ходил. После школы.
Я замерла.
– Зачем?
– Я ему чай отнёс. В термосе. И бутерброд. Он сказал спасибо. Он куртку уже не носит — отдал другому. Там ещё один дядя появился, совсем без ничего.
Я опустилась на табуретку. Медленно.
– Тима. Ты каждый день к нему ходишь?
– Ну, не каждый. Через день. Я чай из школы приношу в термосе. И иногда хлеб.
Мне хотелось крикнуть. Хотелось сказать: ты таскаешь еду из дома человеку на улице, ты раздал свою единственную куртку, ты ходишь к мусорным бакам после школы в минус двенадцать — тебе девять лет! Ты не благотворительный фонд!
Но я посмотрела на его лицо. Красный нос, мокрые ресницы, серьёзные глаза. И он не выглядел виноватым. Он выглядел уставшим. Как человек, который делает работу, которую больше никто не делает.
– Мам, ему холоднее, чем мне.
Та же фраза. Он повторил её, как аргумент, который не требует доказательств.
Я обняла его. Молча. Он уткнулся мне в живот. Маленький, тощий, в мокрой чужой куртке.
Потом я позвонила коллеге. Наташе из соседнего отдела. Мне было стыдно, но я позвонила.
– Наташ, одолжи пять тысяч до зарплаты. Тиме куртку купить.
– Конечно. Переведу сейчас. Что случилось с курткой?
– Длинная история.
Наташа не стала спрашивать. Перевела.
На следующий день я пошла в «Фамилию». Нашла куртку за четыре семьсот. Не мембрана, не «Детский мир». Полиэстер, серо-зелёная, без бренда. Но тёплая — внутри флис, капюшон с мехом. Тима примерил. Рукава длинные — на вырост. Застегнул, подёргал молнию, кивнул.
– Нормальная.
– Тима. Эту куртку ты никому не отдаёшь. Договорились?
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– А если кому-то будет совсем-совсем холодно?
– Тогда ты звонишь мне. И мы решаем вместе.
Он подумал. Кивнул.
– Ладно.
Мы шли домой. Снег хрустел. Фонари горели. Тима в новой куртке, руки в карманах. Я рядом — в своей зимней, старой, с потёртыми локтями. Триста рублей остались на карте. До зарплаты — пять дней.
И мне показалось, что хотя бы на сегодня — мы справились.
Но мама позвонила снова. И на этот раз пришла.
Светлана Борисовна жила в сорока минутах на автобусе. Приезжала нечасто — раз в месяц, по выходным. Звонила — каждый день. Иногда дважды. За пять лет, что я воспитываю Тиму одна, мама высказала мне столько претензий, что хватило бы на диссертацию по неправильному материнству. Я кормлю его не тем, одеваю не так, разрешаю слишком много, запрещаю слишком мало. Когда Тима болел — «ты его не закаляешь». Когда получал пятёрки — «это не твоя заслуга, это он в деда». Когда подрался в школе — «без отца растёт, вот и результат».
Бывший муж — Олег — ушёл, когда Тиме было четыре. К другой, моложе. Алименты платил три месяца, потом перестал. Суд, приставы, исполнительный лист — толку ноль. Официально не работает. Живёт в другом городе. Тима называет его «тот папа» и не вспоминает.
Мама приехала в субботу утром. Без звонка. Позвонила в дверь — я открыла, она стояла на пороге в пальто и платке, с пакетом яблок.
– Я яблоки привезла. С рынка, хорошие.
– Спасибо, мам. Проходи.
Тима выбежал из комнаты.
– Бабушка!
Обнял её за талию. Она погладила его по голове — сухо, коротко. Как отметку поставила.
– Тимофей, покажи мне куртку.
Тима замер. Посмотрел на меня. Я поняла — начинается.
– Какую? – спросил Тима.
– Ту, которую мать тебе купила вместо подаренной бомжу.
– Бабушка, он не бомж. Его дядя Женя зовут.
– Мне всё равно, как его зовут. Покажи куртку.
Тима принёс из прихожей. Серо-зелёная, из «Фамилии». Светлана Борисовна взяла, пощупала ткань, посмотрела бирку. Поджала губы.
– Полиэстер. Китай. Даже не пуховик.
– Мам, она тёплая. Внутри флис.
– Марина. Ребёнок зимой ходит в тряпке, потому что предыдущую куртку за восемь тысяч раздал на улице. И ты это допустила.
– Я не допускала. Он сделал это сам.
– Ребёнок в девять лет ничего не делает «сам». Он делает то, чему ты его научила. Или не научила.
Она села за стол. Расстегнула пальто, но не сняла. Как будто могла в любой момент уйти — и хотела, чтобы я это помнила.
– Марина, я тебе скажу прямо. Ты растишь дурака.
Тима стоял в дверях кухни. Я видела, как его лицо изменилось. Не обида — непонимание. Он не ожидал этого слова от бабушки.
– Мам!
– Не перебивай. Нормальный ребёнок не раздаёт последнее. Это не доброта — это глупость. Ты сама виновата. Отца нет, дисциплины нет, контроля нет. Он растёт как трава.
– Мам, хватит. Не при ребёнке.
– А при ком? Он должен слышать! Чтобы понимал — так делать нельзя! – Светлана Борисовна повернулась к Тиме. – Тимофей. Ты сделал глупость. Мать из-за тебя деньги заняла. У неё зарплата тридцать восемь тысяч, а ты куртки раздаёшь. Тебе не стыдно?
Тима стоял. Молча. Губы задрожали. Глаза наполнились — быстро, как стакан под краном. Одна слеза скатилась по щеке. Он вытер её ладонью, размазав по щеке.
– Я не дурак, – сказал он. Тихо. – Дяде Жене было холодно. Я помог. Это не глупость.
– Это глупость, – отрезала Светлана Борисовна. – И чем скорее ты это поймёшь, тем лучше.
Тима развернулся и убежал в комнату. Я слышала, как хлопнула дверь. И тихий, сдавленный звук — он плакал в подушку.
Пальцы у меня похолодели. Онемели. Как будто я стою на улице в минус двенадцать без перчаток.
– Мам, уходи.
Светлана Борисовна подняла брови.
– Что?
– Уходи. Ты назвала моего ребёнка дураком. При нём. Он плачет. Уходи.
– Марина, я правду говорю! Кто-то должен! Ты же его не воспитываешь! Он у тебя вещи раздаёт, к бомжам ходит, еду таскает — это нормально, по-твоему?
– Мам. Уходи. Сейчас.
Она не двигалась. Сидела, сжав губы. Платок чуть съехал набок.
– Я — бабушка. Я имею право высказаться.
– Ты имеешь право уйти. Прямо сейчас.
Она не ушла.
Тогда я взяла Тимину куртку с вешалки. Свою — с крючка. Зашла в комнату. Тима лежал на кровати лицом в подушку.
– Одевайся. Мы идём.
– Куда?
– Гулять.
Он поднял заплаканное лицо. Посмотрел. Кивнул. Натянул куртку, шапку, шарф.
Мы вышли. Мимо Светланы Борисовны, которая сидела за кухонным столом с пакетом яблок. Она смотрела на нас. Не встала. Не сказала ни слова.
На улице было минус десять. Ветер. Снег мелкий, колючий. Тима шёл рядом, засунув руки в карманы. Молчал.
Через два квартала он сказал:
– Мам, бабушка меня не любит?
Мне стало больно. Физически — как будто кто-то надавил ладонью на грудную клетку.
– Любит. Но иногда говорит плохие слова.
– Почему?
– Потому что думает, что жёсткость — это забота. Она ошибается. Но она так привыкла.
Он подумал.
– А я правда дурак?
– Нет, Тима. Ты добрый. Это не одно и то же.
Мы дошли до парка. Сели на лавку — холодную, мокрую. Я подложила ему под попу свой шарф. Он прижался ко мне. Маленький, тёплый в своей дешёвой куртке.
– Мам, я больше не буду отдавать куртку.
– Хорошо.
– Но чай носить можно?
Я помолчала.
– Можно. Но скажи мне заранее. И не ходи один.
Он кивнул. Мы посидели ещё. Фонари зажглись. Снег прекратился. Тима вытащил из кармана половинку печенья — откуда-то сохранил — и разломил. Протянул мне.
– Держи.
Я взяла. Съела. Крошки на варежках.
Когда мы вернулись, мамы в квартире не было. Яблоки стояли на столе. Дверь заперта.
Я разделась. Помогла Тиме. Включила чайник. Руки отходили, покалывали. Тепло медленно возвращалось.
Но вечером я сидела и считала. Куртка — четыре семьсот. Долг Наташе — пять тысяч. Коммуналка — через неделю. Продукты — на три дня. Цифры не сходились. Как ни крути — минус две тысячи. Либо коммуналка позже, либо рис и макароны до зарплаты.
Я выбрала рис и макароны.
Тима спал. Новая куртка висела на крючке. Серо-зелёная, полиэстер, «Фамилия». На вырост.
Через две недели позвонила тётя Галя. Мамина сестра. Жила в Рязани, виделись раз в год.
– Маринка, мне Света рассказала. Ну ты даёшь! Парень куртку бомжу отдал — это же кошмар! Ты его накажи нормально. Отбери телефон, не пускай гулять. А Света говорит, ты мать обидела из-за этого.
– Тётя Галя, мама назвала Тиму дураком. При нём. Ему девять лет.
– Ну и что? Меня в детстве и не так называли! И ничего, выросла! Строгость ещё никому не мешала. А ты размякла. Светка правильно говорит — без мужика растишь, вот и балуешь.
Я сжала телефон. Экран треснул — старый, в трещинах уже. Одной стало больше.
– Тётя Галя, спасибо за звонок. Мне пора.
– Маринка, ты послушай! Мать плачет! Говорит — дочь не звонит, внука не даёт!
– Я не запрещала ей звонить. Я попросила уйти. Это разные вещи.
– Ой, да ладно тебе, она же пожилая! Ей нервничать нельзя!
– А девятилетнему ребёнку можно? Его назвали дураком в лицо — ему нервничать можно?
Тётя Галя замолчала. Потом сказала:
– Ты дерзкая стала, Маринка. Раньше такой не была.
Повесила трубку.
Я стояла на кухне. Чайник кипел. Тима делал уроки в комнате — я слышала, как он бормочет таблицу умножения. Семью восемь — пятьдесят шесть.
Раньше я такой не была. Правда. Раньше я молчала. Раньше я кивала. Раньше я звонила маме и говорила «ты права» — потому что так было проще. Потому что спорить с мамой — это как грести против течения: устаёшь, а река всё равно несёт тебя туда, куда ей надо.
Но Тима. Его лицо, когда бабушка сказала «дурак». Слеза, которую он вытер ладонью. И голос — тихий, дрожащий: «Я не дурак».
Нет. Я не буду молчать.
На Новый год у нас был семейный созвон. Мама, тётя Галя, дядя Лёша, двоюродная сестра Оля. Традиция — в десять вечера, перед курантами, все в «Вотсапе», видеозвонок. Обычно — поздравления, тосты, «за здоровье».
В этот раз мама была в синем платье. Платок она сняла — редкость. Волосы уложены. Губы сжаты.
– Маринка, с наступающим, – сказала тётя Галя. – Тимку покажи!
Тима помахал. Все замахали в ответ. Мама улыбнулась — коротко, одними губами.
– Тимочка, бабушка тебя любит, – сказала она. И посмотрела на меня. Как будто ждала, что я тоже скажу что-нибудь тёплое.
Я помолчала. Тима ушёл в комнату — смотреть мультики.
– Мам, – сказала я, – раз уж вся семья здесь, я скажу.
Тётя Галя подалась вперёд. Дядя Лёша отставил рюмку. Оля жевала оливье и смотрела в экран.
– Мой сын отдал куртку замерзающему человеку. Ему девять лет, он увидел, что кому-то плохо, и помог. Это стоило мне восемь с половиной тысяч, которых у меня не было. Я заняла. Я купила новую куртку. Я справилась.
Мама открыла рот.
– А мама — его родная бабушка — приехала и назвала его дураком. При нём. Ему в лицо. Девятилетнему ребёнку, который сделал единственное, чему я его учила — не проходить мимо.
– Марина, я не так сказала! Я сказала — глупость!
– Ты сказала «ты растишь дурака». Дословно. Тима слышал.
Тишина. Тётя Галя опустила глаза. Дядя Лёша крякнул.
– Между его добротой и твоей правильностью я выбираю его, – сказала я. – Он — мой сын. И мне плевать, что он отдал куртку. Мне не плевать, что его обозвала родная бабушка. И пока ты не извинишься перед ним — не передо мной, перед ним, ему девять лет, и ты назвала его дураком — не звони нам.
Мама побелела. Губы задрожали. Она потянулась к телефону — и отключилась. Экран мигнул. Пустое окно.
Тётя Галя выдохнула:
– Маринка, ну ты даёшь. В новогоднюю ночь.
– А бабушка назвала его дураком в обычную субботу. Ему от этого легче?
Дядя Лёша сказал:
– Ладно, девочки, давайте без скандалов. С Новым годом.
Созвон закончился. Я положила телефон. Куранты по телевизору. Тима выбежал из комнаты, прыгал на диване, кричал «ура». Я обняла его, подняла, закружила. Он смеялся.
– Мам, загадай желание!
– Загадала.
– Какое?
– Чтобы ты всегда оставался собой.
Он сморщил нос.
– Странное желание.
Странное. Но моё.
Прошёл месяц. Мама не звонит. Ни разу. Тётя Галя прислала сообщение: «Мать обижена. Похудела. Не выходит из дома. Имей совесть». Я прочитала. Не ответила.
Тима нарисовал бабушке открытку — снеговик, ёлка, надпись «Бабушка, я тебя люблю» красным фломастером. Положил на стол и сказал: «Отправь, пожалуйста». Я убрала в ящик. Не отправила. Пока не отправила. Не знаю — может, надо. Может, нет.
Дядю Женю я больше не видела у «Магнита». Тима ходил туда неделю назад — скамейка пустая, только старое одеяло свёрнуто у стены. Куда он делся — не знаю. Тима молчал весь вечер.
Новая куртка — тонкая, из «Фамилии» — пока держит. Молния заедает, но Тима приноровился. Наташе я долг вернула в январе. На карте — ноль восемьсот. До зарплаты — три дня.
Вчера Тима спросил:
– Мам, а бабушка когда приедет?
– Не знаю, Тим.
– Она всё ещё обижается?
– Наверное.
Он помолчал. Потом сказал:
– Но я же не дурак, правда?
– Правда, Тим. Ты не дурак.
Он кивнул. Ушёл делать уроки.
Я стою на кухне. Чайник остывает. Открытка со снеговиком лежит в ящике. Мама не звонит.
Ребёнок отдал куртку — это доброта или глупость? И права ли я, что встала на его сторону, а не на сторону матери?
***
Это может понравится: