Данил пришёл из школы и не снял куртку. Стоял в прихожей, рюкзак на одном плече, глаза в пол.
– Дань, что случилось?
Молчит. Разулся, прошёл в комнату, сел за стол. Тетрадки не достал. Сидел и смотрел на стену.
Ему двенадцать. Шестой класс. Мальчик, который рисует по вечерам на листах А4, потому что альбом для рисования закончился и до зарплаты ещё восемь дней. Тихий, худой, с материными тёмными глазами и отцовской привычкой грызть колпачок ручки, когда думает.
– Дань, – я села рядом. – Что?
Он молчал минуту. Две. Потом сказал – не глядя на меня, в стену:
– Они сняли мои кроссовки на видео. Тимур выложил в чат. Написал «луки нищебродов».
Я не сразу поняла. То есть поняла слова — но не поняла, как это возможно. Снял на видео чужую обувь и выложил с подписью.
– Какой чат?
– Классный. Все видели.
– Все — это сколько?
– Двадцать восемь человек. Весь класс.
Кроссовки. Тысяча девятьсот на рынке. Белые, с синей полосой, без логотипа. Я покупала в ноябре — на распродаже, последняя пара его размера. Он сам выбрал, сказал: «Нормальные, мам».
Нормальные. Для нас — нормальные.
У Тимура — я потом посмотрела в интернете — такие же белые, с полосой. Только с логотипом. И ценой двадцать две тысячи.
Двадцать две тысячи за кроссовки. Я зарабатываю тридцать одну тысячу в месяц. Шесть смен из семи. Подъём в четыре тридцать, на работе к половине шестого. Бизнес-центр «Олимпик» — три этажа, восемнадцать кабинетов, четыре санузла, коридоры, лестницы. Мою, тру, протираю, выношу. Синий халат с нашивкой «КлинСервис», резиновые перчатки, ведро, швабра.
Тридцать одна тысяча. Плюс пенсия по потере кормильца — семь тысяч шестьсот на Данила. Тридцать восемь тысяч шестьсот. На двоих.
Муж погиб четыре года назад. Стройка, обрушение перекрытия. Данилу было восемь. Он рисовал папу по памяти — каждый месяц, на листах А4. Мне показывал — иногда. Последний рисунок — полгода назад. Папа стоит на крыше дома, руки вверх, как будто летит. Данил сказал: «Это он на работе, мам. Высоко».
Я повесила рисунок на холодильник. Он висит до сих пор.
В тот вечер я позвонила классной. Алиса Витальевна взяла трубку на третьем гудке.
– Алиса Витальевна, Данила травят в классе. Сняли обувь на видео, выложили в чат.
– Татьяна Сергеевна, я видела. Я поговорю с ребятами.
– Когда?
– На этой неделе.
Она не поговорила. Ни на той неделе, ни на следующей. Я звонила ещё раз — через десять дней. Она сказала: «Я провела беседу, дети обещали вести себя нормально».
Не вели. Бойкот начался через неделю после видео. Четыре месяца — ни один человек не сел с Данилом рядом. Ни на уроке, ни в столовой, ни на физкультуре. Двадцать восемь человек — и пустой стул справа, пустой стул слева.
Тимур задал тон. Высокий, широкоплечий для двенадцати лет, отец — владелец автосалона. Кроссовки, рюкзак, куртка — всё с логотипами, всё дороже моей месячной зарплаты. Он не бил Данила. Не обзывал — после видео. Просто перестал замечать. И класс перестал вместе с ним.
Данил рассказывал мне кусками. Не жаловался — именно кусками. Фразами.
– Мам, я сегодня один обедал.
– Мам, у нас проект по биологии, парами. Меня никто не взял. Алиса Витальевна сказала, что я сделаю один.
– Мам, мне записку подложили. В пенал.
Записку я нашла, когда стирала его брюки. Бумажка выпала из кармана, не из пенала — он соврал, чтобы было не так обидно. Корявым почерком: «Иди в школу для бедных».
Я стояла в ванной, держала мокрый клочок бумаги и дышала ртом, потому что если закрыть рот — зарычу.
В феврале было родительское собрание. Я пришла после смены — переоделась дома, надела чистую кофту и джинсы. Руки спрятала в карманы — они красные, потрескавшиеся от химии, кожа грубая, как наждачка. Мне было двадцать три, когда я устроилась уборщицей — временно, пока Данилу не дадут садик. Временно — это теперь уже девять лет.
В классе сидели родители. Человек пятнадцать — не все ходят. Элина — мама Тимура — сидела в первом ряду. Длинные наращённые ногти, сумка на коленях с логотипом, который я видела на рекламных щитах. Она — глава родительского комитета. Каждый месяц в чате — сбор денег: на уборщицу в классе, на кулер, на подарки, на экскурсии.
На этом собрании — сбор на «подарок учителю». Три тысячи с семьи.
– Татьяна Сергеевна, вы сдадите? — спросила Элина, заглядывая в список.
– Не в этом месяце, – сказала я. – В следующем.
– Ну это же для ваших детей, – она произнесла это ровным голосом, с улыбкой. Не грубо. Ещё хуже — снисходительно. Как взрослый объясняет ребёнку очевидное.
– Я заплачу, когда смогу. Но не вам решать, кому что жалко, – ответила я.
Она подняла брови. Закатила глаза — едва заметно, на полоборота. Но я увидела. И родители рядом увидели.
После собрания я стояла в коридоре, надевала куртку. Элина разговаривала с другой мамой у стены — негромко, но я слышала каждое слово.
– Ну понятно, у кого дети в рыночном ходят — тем и три тысячи жалко. Не знаю, зачем таких в нашу школу берут.
Я замерла. Пальцы — в рукаве, куртка наполовину застёгнута. Не повернулась. Дошнуровала молнию. Вышла.
На лестнице остановилась. Стена холодная, прижалась лопатками. Считала до десяти. До двадцати. До тридцати.
Не помогло.
После собрания Данилу подложили вторую записку. Не в пенал — в рюкзак, в карман с учебниками. Он показал мне сам. «Твоя мамка даже 3000 сдать не может. Нищеброды».
Трёхтысячная записка. Кто-то из детей слышал — или Тимур рассказал, или Элина обсудила дома. Дети знали, что я не сдала деньги.
Данил перестал есть в столовой.
Я заметила не сразу. Через две недели — когда он сел ужинать и съел две порции макарон, жадно, не поднимая головы. Потом ещё хлеб с маслом. Потом попросил добавки.
– Дань, ты в школе обедал?
– Не хотел.
– Дань.
Молчит.
– Данил. Ты ел сегодня в школе?
– Я не хожу в столовую.
– Почему?
– Не хочу сидеть один.
Я положила ему ещё макарон. Руки тряслись — я зажала кастрюлю двумя руками, чтобы не расплескать.
Через месяц он похудел на три кило. Я увидела, когда он переодевался — рёбра проступили, брюки школьные съехали на бёдра. Затянул ремень на две дырки.
Двенадцать лет. Три кило за месяц. Потому что не с кем сесть за стол.
Ночью я лежала и слышала, как он плачет через стенку. Тонко, в подушку, чтобы я не услышала. Он думал — стена толстая. Стена — картон.
Утром позвонила классной. Алиса Витальевна ответила после пятого гудка.
– Алиса Витальевна. Данил не ест в школе. Похудел на три кило. Его четвёртый месяц никто не замечает.
– Татьяна Сергеевна, я не могу заставить детей дружить. Это подростки, у них свои отношения. Я поговорю, но насильно посадить рядом с ним кого-то я не могу.
– Он плачет по ночам.
Пауза.
– Мне очень жаль. Но это вопрос адаптации. Может, вам обратиться к школьному психологу?
К психологу. Мой сын не ест, потому что двадцать восемь человек решили, что он недостоин сидеть рядом. И мне предлагают психолога.
Я пошла к директору. Ирина Геннадьевна выслушала. Кивала, записывала. Лицо — профессионально-озабоченное. Тон — профессионально-сочувственный.
– Проведём классный час, Татьяна Сергеевна. На тему дружбы и уважения. Пригласим родителей.
– Когда?
– На следующей неделе. Пятница, пятый урок.
Классный час. На тему дружбы. Для класса, который четыре месяца делает вид, что моего сына не существует. Нужно сесть в круг и поговорить о том, что все люди разные и это прекрасно.
Я шла домой и думала. Не о классном часе. О кроссовках за тысячу девятьсот. О записках. О пустом стуле. О трёх кило. О плаче через стену.
И о халате.
Синий халат с нашивкой «КлинСервис» висел в прихожей, на крючке у двери. Каждое утро я надевала его в четыре тридцать. Каждый вечер — снимала в шесть, после смены. Он пах хлоркой и моющим средством. На правом рукаве — пятно от «Доместоса», не отстирывается.
Данил стеснялся халата. Никогда не говорил — но я видела. Когда одноклассники спрашивали «а кем мама работает?» — он отвечал: «В офисе». Не врал, строго говоря. Бизнес-центр — это офис. Просто я мою в нём полы, а не сижу за компьютером.
Я достала халат с крючка. Развернула. Посмотрела на нашивку — белые буквы на синем фоне. «КлинСервис». Бирка на воротнике: размер 48, состав — полиэстер.
Всю неделю до пятницы я думала. Ложилась — думала. Мыла полы в «Олимпике» — думала. Ехала домой в автобусе — думала. Руки тёрли, драили, отжимали — а в голове крутилось одно и то же: что я скажу? Как?
В четверг вечером я постирала халат. Высушила. Погладила — впервые за девять лет. Он был чистый, без единой складки. Пятно от «Доместоса» — осталось. Ну и пусть.
Пятница. Без пятнадцати двенадцать. Я стояла у дверей школы в синем халате.
Поверх — куртка. Но расстёгнутая. Халат видно. Нашивку видно.
Данил не знал, что я приду. Я не предупредила. Если бы предупредила — он бы попросил не приходить.
У кабинета стояли родители — человек восемь. Элина — в первом ряду, разумеется. Сумка новая, весенняя. Ногти — свежий дизайн, с блёстками. Она увидела меня, скользнула взглядом по халату. Брови дрогнули — едва-едва. Она ничего не сказала. Но посмотрела так, как люди смотрят на пятно на полу, которое кто-то забыл оттереть.
Я зашла в класс. Двадцать восемь детей. Стулья в кругу — как и обещала директор. Алиса Витальевна у доски, на доске написано: «Уважение начинается с меня».
Данил сидел в дальнем углу. Увидел меня — и побелел. Глаза метнулись к халату, к нашивке, обратно к лицу. Он чуть подался вперёд, как будто хотел встать и закрыть мне рот до того, как я его открою.
Алиса Витальевна начала. Говорила о дружбе, о принятии, о том, что каждый человек уникален. Дети слушали вполуха. Тимур ковырял ногтем парту.
Потом директор предложила: «Может, родители хотят сказать несколько слов?»
Тишина. Элина поправила сумку на коленях. Другая мама начала доставать телефон.
Я встала.
Двадцать восемь пар глаз. Восемь родителей. Учительница. Директор. И Данил — в дальнем углу, руки сцеплены на коленях, пальцы белые.
– Меня зовут Татьяна Сергеевна, – сказала я. – Я мама Данила. И я работаю уборщицей.
Тишина. Не та, вежливая, когда ждут продолжения. Другая. Острая.
– Вот это — моя рабочая форма, – я распахнула куртку. Синий халат, нашивка, пятно от «Доместоса» на рукаве. – Я ношу её шесть дней в неделю. Встаю в четыре тридцать. Еду на работу к половине шестого. Мою три этажа бизнес-центра — восемнадцать кабинетов, четыре туалета, коридоры, лестницы.
Тимур перестал ковырять парту. Смотрел на меня.
– Я получаю тридцать одну тысячу рублей в месяц. Плюс семь тысяч шестьсот — пенсия по потере кормильца. Папа Данила погиб четыре года назад на стройке. Данилу было восемь.
Я достала из кармана халата сложенный лист. Развернула. Рисунок — папа на крыше дома, руки вверх.
– Это Данил нарисовал. Своего папу. По памяти. Потому что фотографий мало, а помнить хочется.
Я положила рисунок на стол. Учительница смотрела на лист. Директор — на меня.
– Кроссовки, за которые моего сына четыре месяца не считают за человека, стоят тысячу девятьсот рублей. Я купила их на рынке, на распродаже. Другие — я не могу себе позволить. Потому что из тридцати восьми тысяч на двоих — семнадцать уходит на квартиру и коммуналку, девять — на еду, остальное — на проезд, одежду, школу. Кроссовки за двадцать две тысячи — это моя зарплата за три недели.
Я подняла руки. Вытащила из карманов — красные, потрескавшиеся, с загрубевшей кожей на костяшках.
– Вот этими руками я зарабатываю на его кроссовки за тысячу девятьсот. Каждый день. Шесть дней в неделю. Девять лет.
Элина сидела неподвижно. Ногти на коленях, блёстки поблёскивают. Лицо — каменное.
– Четыре месяца мой сын ходит в школу, и ни один человек не садится с ним рядом. Он перестал есть в столовой, потому что стесняется сидеть один. Он похудел на три кило. Ему двенадцать лет, и он плачет ночью в подушку, потому что его одноклассники решили, что человек в кроссовках за тысячу девятьсот — не человек.
Я посмотрела на Тимура. Он сидел прямо, глаза круглые.
– Я не прошу вас жалеть моего сына. Жалость ему не нужна. Я прошу вас подумать — кого вы воспитываете. Ребёнка, который снимает чужую обувь на видео и пишет «нищеброд»? Или человека?
Я замолчала. Класс молчал. Двадцать восемь детей, восемь родителей, учительница, директор — никто не произнёс ни слова.
Потом я посмотрела на Данила.
Он сидел, уткнувшись лбом в сцепленные руки. Плечи мелко тряслись. Не плакал. Трясся.
Я поняла — в эту секунду, стоя перед классом в рабочем халате, — что, возможно, сделала хуже. Что он сейчас ненавидит меня. Что я рассказала двадцати восьми чужим детям то, что он прятал. То, чего стыдился. И прятать больше нечего.
Но слова уже были сказаны. Халат уже был виден. Руки уже были показаны.
Я села. Куртку не застегнула.
Алиса Витальевна встала. Начала что-то говорить — про уважение, про то, что каждый труд важен. Директор кивала. Слова проходили мимо меня, как вода мимо камня.
Элина поднялась. Молча. Взяла сумку. Вышла из кабинета. Каблуки простучали по коридору.
После классного часа я ждала Данила у входа. Он вышел последним. Куртка застёгнута до подбородка, рюкзак на обоих плечах, глаза — красные.
Мы шли домой молча. Два квартала до автобуса. Он не брал меня за руку — перестал в десять лет. Но шёл близко. Плечо к плечу.
У остановки он сказал:
– Зачем ты пришла в халате?
– Потому что это моя одежда. Рабочая. Я ношу её каждый день.
– Теперь все знают.
– Да.
– Мам, мне и так было тяжело.
Я повернулась к нему. Он стоял, двенадцатилетний, худой, с отцовской привычкой грызть колпачок ручки. Он смотрел на меня — и в глазах было не облегчение. Обида. На меня.
– Дань, – сказала я. – Я не знала, как по-другому.
– Можно было просто поговорить. С учителем. С директором.
– Я говорила. Четыре месяца. Никто ничего не сделал.
Он отвернулся. Автобус подъехал. Мы сели. Всю дорогу молчали.
Дома он ушёл в комнату. Закрыл дверь. Я стояла в прихожей, в халате, и смотрела на рисунок на холодильнике. Папа на крыше. Руки вверх.
Я сняла халат. Повесила на крючок. Руки пахли хлоркой — но сегодня они пахли чем-то ещё. Стыдом, который я не могла отмыть.
Или правотой. Я не знала.
Прошло три месяца. Бойкот прекратился. Не потому что подружились — просто перестали трогать. Тимур обходит Данила стороной. Не здоровается, но и не снимает на видео. Две девочки стали садиться рядом на обеде — Аня и Соня, тихие, незаметные раньше. Данил ест в столовой. Один — но ест.
Элина вышла из родительского чата. Сборы теперь ведёт другая мама — Катя, спокойная, без сумок с логотипами. Три тысячи на подарок учителю больше не собирают.
Алиса Витальевна здоровается со мной подчёркнуто вежливо. Директор при встрече кивает и отводит глаза.
Данил набрал полтора кило обратно. Рисует по вечерам. Халат в прихожей видит каждый день — но больше не отворачивается. Привык. Или смирился.
Однажды вечером он вышел из комнаты с листом бумаги. Положил на стол передо мной. Рисунок — я. В синем халате. С ведром и шваброй. И подпись внизу, его почерком: «Моя мама».
Не «моя мама в офисе». Моя мама.
Я смотрела на рисунок и считала на пальцах. Не деньги. Не дни. Просто считала — чтобы не заплакать.
Но сын до сих пор иногда говорит: «Мам, лучше бы ты не приходила». И я не уверена, что он неправ.
Я пришла на классный час в рабочем халате уборщицы и рассказала всему классу, как мы живём. Бойкот прекратился. Но сын считает, что я сделала хуже. Права я была? Или надо было по-другому?
***
Смотрите еще: