– Маринк, выручи, а? Тридцать тысяч до зарплаты.
Я стояла у кассы в «Пятёрочке» с полной корзиной. Телефон между ухом и плечом. В кошельке — карта, на которую я третий месяц откладывала на ремонт ванной. Плитка уже отваливалась кусками, сын Костя каждое утро ступал по голому бетону.
Света. Подруга с института. Двадцать восемь лет знакомы. И пятнадцать из них она занимала у меня деньги.
– Свет, у меня же на ремонт отложено, ты знаешь.
– Ну Маринк, ну я верну! Через две недели зарплата. Ты же меня знаешь.
Я её знала. Именно поэтому у меня дома лежал блокнот. Обычный, в клетку, с загнутыми уголками. Я завела его лет десять назад, когда сбилась со счёта. Записывала каждую сумму. Дату. И обещание, которое Света давала в тот момент.
«Верну через неделю». «Отдам с аванса». «Как только премию получу».
Ни одно из этих обещаний не сбылось. Ни разу. За пятнадцать лет.
Я перевела ей тридцать тысяч прямо у кассы. Кассирша ждала, пока я расплачусь за продукты. Я убрала из корзины сыр и кофе. Не вписывались в бюджет.
Вечером открыла блокнот. Пролистала. По пятнадцать тысяч, по двадцать, по тридцать. Один раз — пятьдесят. Это когда у неё «сломалась машина». Машина, кстати, оказалась целой. Света потом проговорилась, что деньги ушли на курсы массажа. Она хотела «сменить профессию». Курсы бросила через три занятия.
Я посчитала столбиком. Триста восемьдесят тысяч — это только то, что уместилось в блокноте. А до блокнота я давала ещё лет пять. Без записей. На глазок — тысяч двести, может, больше. Я тогда не считала. Мы же подруги.
«Мы же подруги, какие счёты» — это была её любимая фраза. Она произносила её с таким теплом в голосе, что я каждый раз чувствовала себя виноватой. Будто я жадная. Будто я мелочная. Будто настоящая дружба — это когда ты отдаёшь и не спрашиваешь.
Я не спрашивала. Годами.
Но в тот вечер, закрывая блокнот, я впервые набрала ей сообщение: «Свет, а когда примерно вернёшь? Мне на ремонт не хватает».
Ответ пришёл через четыре часа. Четыре часа я смотрела на экран.
«Маринк, ну ты чего? Я же сказала — с зарплаты. Не дави на меня, ладно? У меня и так нервы».
Я дави. У неё нервы.
Пальцы сжались на телефоне. Я перечитала сообщение дважды. Потом положила телефон экраном вниз и пошла мыть посуду. Тарелки звенели под струёй воды, и я думала: ладно. Ладно. С зарплаты так с зарплаты.
Зарплата у Светы была двенадцатого. Двенадцатое прошло. Потом двадцать пятое — аванс. Тоже прошло. Следующее двенадцатое. И следующее двадцать пятое. Тридцать тысяч растворились, как все предыдущие.
Я не напомнила. Мне было стыдно напоминать. Это же подруга. Какие счёты.
Костя заклеил трещину в ванной скотчем. Временно. Это «временно» длилось уже полгода.
Через три месяца после тех тридцати тысяч Света выложила в соцсети фотографии. Анталья. Бирюзовое море, белые шезлонги, бокал чего-то розового на фоне заката. Подпись: «Заслужила!»
Я листала эти фото в обеденный перерыв, сидя на складном стуле в нашей бухгалтерии. Бутерброд с колбасой. Чай из пакетика. И Света — на шезлонге. Загорелая, с новым маникюром. Бирюзовые ногти в цвет моря.
Я открыла блокнот. Пересчитала. К тому моменту набежало четыреста десять тысяч. Четыреста десять тысяч рублей, которые я заработала, сидя вот на этом стуле. Обрабатывая чужие накладные. Сверяя чужие счета. По восемь часов в день, иногда по десять.
А Света — «заслужила».
Через неделю она позвонила. Голос привычно-ласковый, с этой её интонацией, от которой ты сразу понимаешь: сейчас попросит.
– Маринк, тут такое дело. Мне двадцать нужно. Срочно. За квартиру задолженность, отключат горячую воду.
Я молчала секунд пять. Для Светы это было долго. Она привыкла, что я сразу говорю «да».
– Свет, может, сначала прошлое вернёшь? Ты же тридцать должна ещё с весны.
Тишина в трубке. Потом — вздох. Такой тяжёлый, будто я сказала что-то ужасное.
– Маринк, ну ты же знаешь мою ситуацию. У меня мама болеет, я на лекарства трачу, на Турцию еле наскребла. Мне отдых нужен был, я на грани была. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Я всегда понимала. У Светы вечно была «ситуация». Пятнадцать лет подряд — одна сплошная ситуация. Мама болеет, кот заболел, машина сломалась, курсы массажа, долг за квартиру. И на каждую ситуацию — я.
– Свет, я не могу. У меня ремонт стоит.
– Ну Маринк! Двадцать тысяч! Это же мелочь для тебя!
Мелочь. Она сказала «мелочь». Двадцать тысяч — это мои три дня работы. Три дня моей жизни за этим столом, с этими накладными.
Я не дала. Впервые за пятнадцать лет я сказала «нет».
Света бросила трубку. Не попрощалась. Просто гудки.
Вечером Костя нашёл меня на кухне. Я сидела с блокнотом и чашкой остывшего чая.
– Мам, ты чего?
– Считаю.
Он заглянул через плечо. Пролистал страницы. Присвистнул.
– Это что, всё тётя Света?
Я кивнула.
– Четыреста тысяч?! Мам, ты серьёзно?
– Это только то, что записано. До блокнота ещё было.
Он сел рядом. Долго молчал. Потом сказал тихо:
– Мам, это же на квартиру первый взнос. Ты понимаешь?
Я понимала. Я считала это каждый вечер. Но Света была подругой. Двадцать восемь лет. Мы вместе сдавали сессии, вместе плакали после расставаний, вместе пили чай на моей кухне, когда мне было совсем плохо после развода. Дружба — это же не бухгалтерия. Или бухгалтерия?
Я не стала отвечать. Убрала блокнот в ящик. Допила холодный чай.
Света не звонила две недели. Потом написала как ни в чём не бывало: «Привет! Как дела?» Ни слова про деньги. Ни про мой отказ. Будто ничего не было.
Я ответила: «Нормально». И мы снова стали переписываться. Как раньше. Она присылала мемы, я ставила смайлики. Всё как обычно.
Только блокнот в ящике стал тяжелее.
Следующие полтора года Света заняла ещё двести девяносто тысяч. Я считала уже автоматически. Открывала блокнот, записывала, закрывала. Как на работе — приход, расход, сальдо. Только сальдо было всегда в минус.
Я не умела отказывать. Тот единственный раз с двадцатью тысячами дался мне так тяжело, что я потом неделю не могла уснуть. Мне казалось, что я предала. Что настоящая подруга не считает. Что я мелочная и жадная, как Света и говорила.
Да, она это говорила. Не мне. Другим.
Об этом я узнала от Жанны. Жанна работала с нами в одной конторе лет двадцать назад, потом ушла, но мы иногда виделись. На чей-нибудь день рождения, на общих посиделках.
В тот раз мы столкнулись в торговом центре. Жанна тащила пакеты, я шла за новой лейкой для душа — старая треснула.
– Марин, слушай, – Жанна понизила голос. – Я тут со Светкой виделась на прошлой неделе. Она, знаешь, что рассказывала?
– Что?
– Что ты жмотишься последнее время. Что раньше ты нормальная была, а сейчас из-за каждой копейки трясёшься.
Я остановилась посреди отдела сантехники. Лейка для душа в руке. Девятьсот рублей. Я выбирала самую дешёвую.
– Она так сказала?
– Дословно. И ещё добавила, что у неё «куча подруг, которые не считают». Что ты одна такая.
Жанна помялась. Потом добавила:
– Марин, она же и у Наташки берёт. И у Лены. Ты не одна. Мне Ленка рассказывала — Света ей сто двадцать тысяч должна. Тоже «до зарплаты».
Я стояла с этой лейкой и смотрела на ценник. Девятьсот рублей. Я считала каждую тысячу. А Света рассказывала людям, что я жмотюсь.
Семьсот тысяч. К тому моменту — семьсот тысяч рублей. И я — жмотюсь.
Вечером был день рождения общей знакомой. Кафе, человек двенадцать за столом. Света пришла с новой сумкой. Я узнала марку — видела в витрине, когда шла мимо. Сорок пять тысяч. Полторы мои зарплаты.
Она села напротив, достала из сумки телефон в новом чехле и заговорила. Света умела говорить. Про новый крем за три тысячи. Про курсы по нутрициологии за двадцать пять. Про то, что планирует поехать в Грузию осенью.
– На вино! – она засмеялась. – Грузинское вино — это что-то!
А потом повернулась ко мне и сказала с улыбкой, при всех:
– Маринка всегда выручит, если что. Она у нас добрая. Правда, Маринк?
Двенадцать пар глаз. Кто-то улыбнулся. Кто-то кивнул. Я — «добрая». Касса взаимопомощи. Банкомат с человеческим лицом.
Вилка в моей руке звякнула о тарелку. Я посмотрела на Свету. На её маникюр. На сумку. На эту улыбку.
– Да, выручаю, – сказала я. Голос был ровный, но что-то внутри уже сдвинулось. – Только обратно почему-то не приходит.
За столом стало тихо. Света моргнула. Улыбка застыла, не успев исчезнуть.
– Маринк, ну ты чего? – она засмеялась, но глаза были уже другие. – Шутишь, что ли?
– Не шучу.
Кто-то кашлянул. Именинница заговорила про торт. Момент рассосался. Но Света до конца вечера не смотрела в мою сторону.
Я шла домой пешком. Холодный воздух щипал щёки. Руки в карманах — без перчаток, потому что перчатки я не купила. Экономила.
И я подумала: а ведь мне стало легче. Впервые за годы. Я сказала правду — вслух, при людях. И небо не упало.
Но на душе всё равно было нехорошо. Именинница потом написала: «Марин, всё нормально? Может, вам со Светой поговорить?» Я ответила: «Всё хорошо». Соврала, конечно.
А через неделю у меня сломалась стиральная машинка. Ей было четырнадцать лет. Она просто встала и загудела. Мастер сказал: «Ремонтировать дороже, чем новую взять». Новая стоила двадцать восемь тысяч. У меня на карте было одиннадцать
Я крутила ситуацию в голове два дня. Стирала руками в ванне, в той самой — с плиткой на скотче. Отжимала бельё, и костяшки пальцев горели. Костя предложил скинуть со своей зарплаты, но он только устроился, зарабатывал немного, снимал комнату.
И тут я подумала: Света.
Не о том, чтобы попросить у неё девятьсот тысяч. Не о том, чтобы вернуть хоть половину. Я подумала про пять тысяч. Пять. Мне не хватало до стиральной машинки ровно семнадцать тысяч, но я бы наскребла за месяц. А вот пять нужны были прямо сейчас — заплатить за воду и свет, потому что если я куплю машинку, то на коммуналку не останется.
Пять тысяч. За пятнадцать лет я дала ей девятьсот. Я попросила пять.
Набрала её номер. Руки были влажные после стирки. Вытерла о полотенце, нажала вызов.
– Привет, Свет!
– О, Маринка! Привет-привет! Я тут как раз думала тебе написать. Представляешь, нашла курсы по флористике! Хочу попробовать. Там вводный модуль всего за восемь тысяч!
Восемь тысяч на курсы флористики. Я стояла в ванной, где бельё капало в таз, и слушала про флористику.
– Свет, слушай, тут такое дело. У меня машинка сломалась. Стиральная. Мне бы пять тысяч перехватить. На пару недель. Я верну — точно.
Тишина.
Три секунды. Пять. Семь. Я считала.
– Ой, Маринк, – голос стал другим. Тем самым, вздыхающим. – Ну ты же знаешь, у меня сейчас никак. Прямо вообще никак. Я же за курсы заплатила. И маме на лекарства. Спроси у кого-нибудь другого, ладно?
Спроси у кого-нибудь другого.
Девятьсот тысяч. Пятнадцать лет. Ни рубля назад. И мне — «спроси у кого-нибудь другого».
Я не ответила. В горле стало узко, будто воздух сгустился. Пальцы на телефоне побелели. Я слышала, как капает вода с белья в таз. Кап. Кап. Кап.
– Маринк? Ты тут?
– Тут, – сказала я.
– Ну ты не обижайся, ладно? Мы же подруги. Какие счёты.
Какие счёты.
Она сказала «какие счёты» человеку, которому должна девятьсот тысяч. И отказала в пяти.
Я положила трубку. Аккуратно, без рывка. Положила телефон на стиральную машинку — мёртвую, холодную. И села на край ванны.
В голове было пусто. Ни обиды, ни злости. Просто тишина. Как после удара, когда боль ещё не дошла.
А потом дошла.
Я достала блокнот. Открыла первую страницу. Июнь две тысячи одиннадцатого. Пятнадцать тысяч. «До зарплаты». Листала и читала. Каждую строчку. Каждую дату. Каждое обещание. Тридцать восемь записей. Тридцать восемь раз я сказала «да». Тридцать восемь раз она сказала «верну».
Ноль возвратов.
Я сфотографировала каждую страницу. Все двенадцать. И составила список. Дата — сумма — обещание. Столбиком. Как оборотную ведомость. Внизу — итого. Девятьсот тысяч рублей.
Потом я открыла общий чат. Тот самый, где мы с институтскими подругами переписывались. Двадцать три человека. Света была там тоже.
Я набрала сообщение. Пальцы не дрожали. Стучали по экрану ровно. Чётко.
«Девочки, хочу поделиться интересной бухгалтерией. За пятнадцать лет я одолжила Свете девятьсот тысяч рублей. Вот список. Дата, сумма, обещание. Ни рубля обратно. Сегодня я попросила у неё пять тысяч. Пять. Ответ: "Спроси у кого-нибудь другого". Мы же подруги, какие счёты. Всё верно, Света? Счёты вот. Больше не подруги».
И прикрепила фотографии. Все двенадцать страниц.
Отправила.
Поставила телефон на беззвучный. И пошла развешивать бельё.
Уведомления я прочитала утром. Восемьдесят три сообщения в чате за ночь.
Света написала длинный текст. Про предательство. Про то, что я «вынесла личное на публику». Про то, что «настоящие подруги так не делают». Про то, что суммы «не такие большие, если растянуть на пятнадцать лет». Про то, что я «всегда была мелочной, просто раньше скрывала».
Кто-то из девочек встал на её сторону. Написали: «Марин, ну зачем в общий чат? Можно было лично».
Кто-то — на мою. «Девятьсот тысяч — это не мелочи, Свет. Это чья-то жизнь».
Наташа написала: «Мне она тоже должна. Семьдесят тысяч. Три года молчу». Лена добавила: «Сто двадцать. Четвёртый год». И после этого чат взорвался по-настоящему.
Света вышла из чата к обеду. Заблокировала меня во всех соцсетях. В мессенджере. В телефоне.
Костя позвонил вечером.
– Мам, я видел в чате. Ты как?
– Нормально.
– Правда?
Я посмотрела на блокнот, который лежал на столе открытым. На последнюю страницу. На число внизу. Девятьсот тысяч.
– Правда, – сказала я. И не соврала.
Стиральную машинку мне помог купить Костя. Скинулся со своей зарплаты, хоть я и отказывалась. Плитку в ванной я переложила сама. Посмотрела ролики на ютубе, купила клей и затирку. Криво, но держится.
Прошло два месяца. Света не звонит. Общим знакомым рассказывает, что я «унизила её за копейки». Жанна передала: Света говорит, я предала дружбу. Двадцать восемь лет — из-за денег.
А я думаю: не из-за денег. Из-за пяти тысяч. Из-за слова «спроси у кого-нибудь другого». Из-за того, что пятнадцать лет я была банкоматом, а когда банкомат попросил монетку обратно — его списали.
Блокнот я убрала в дальний ящик. Но иногда открываю. Не чтобы считать — чтобы помнить.
Перегнула я с этим общим чатом? Или правильно, что все узнали?