Катя положила папку на кухонный стол — плотную, картонную, перетянутую резинкой. Села напротив. Сложила руки на груди — привычка с детства, когда злится или решилась на что-то.
– Открой, – сказала она.
Я смотрела на папку. Потом на дочь. Скулы отцовские, острые, высокие. Глаза — мои. Тёмные, упрямые. Двадцать три года. Месяц назад она устроилась на работу к моему бывшему мужу. Нарочно.
– Катя, что там?
– Открой и увидишь.
Я развязала резинку. Внутри — стопка листов. Распечатки, таблицы, копии договоров. Я бухгалтер — двадцать два года стажа. Мне хватило тридцати секунд, чтобы понять, что я смотрю на двойную бухгалтерию.
Но я забегаю вперёд.
Олег. Мой бывший муж. Мужчина, с которым я прожила семнадцать лет — с двадцати до тридцати семи. Красивый, обаятельный, с перстнем на мизинце и привычкой откидываться на спинке стула, будто весь мир принадлежит ему. Когда мы познакомились, он работал менеджером по продажам в строительной фирме. Зарплата — средняя, амбиции — огромные. Я влюбилась за неделю.
Поженились в две тысячи первом. Катя родилась в третьем. Жили в съёмной однушке, потом в двушке у моей мамы. Олег крутился — подработки, шабашки, связи. Говорил: «Галь, подожди. Я подниму нас».
В две тысячи восьмом он пришёл домой и сказал: «Нашёл помещение. Склад плюс торговый зал. Стройматериалы. Но нужен стартовый капитал. Четыре миллиона».
Четыре миллиона. У нас была моя зарплата бухгалтера и его нестабильные доходы. Четыре миллиона — как четыре миллиарда.
А потом бабушка Зоя умерла. Мамина мама. Оставила дачу в Калужской области — дом, шесть соток, колодец. Мы туда ездили каждое лето. Катя там научилась ходить — по тропинке между грядками, держась за бабушкин палец.
Мы продали дачу. Четыре миллиона двести тысяч. Мои деньги — моя бабушка, моё наследство, мамино решение. Мама сказала: «Бери, Галка. Для семьи же».
Для семьи.
Олег вложил всё. Открыл ИП, потом ООО. «Стройбаза Олимп». Первый год — ноль прибыли. Второй — начало. Третий — пошло. К пятнадцатому году компания стоила тридцать пять миллионов. Два склада, торговый зал, восемнадцать сотрудников, три грузовика.
А в шестнадцатом году Олег завёл Ирину. Ей было двадцать восемь. Ему — тридцать восемь. Классика, о которой я читала в журналах и думала: «Со мной такого не будет».
Было.
Я узнала случайно — увидела переписку в телефоне, когда он оставил его на кухне. Три месяца я молчала. Ждала, что пройдёт. Не прошло.
В семнадцатом я сказала: «Олег, я знаю». Он не стал отрицать. Посидел, покрутил перстень на мизинце. Потом сказал: «Галь, давай разойдёмся нормально. Без грязи. Ради Катьки».
Без грязи. Ради Катьки.
Развод оформили в восемнадцатом. Кате было пятнадцать. Она молчала — не плакала, не кричала. Просто замолчала на два месяца. Ходила в школу, приходила домой, делала уроки, ложилась спать. Как робот.
Адвокат, которого я наняла за последние деньги, сказал: «Галина, бизнес не делится. ООО «Стройбаза Олимп» — учредитель не ваш муж. Учредитель — его брат, Денис Селиверстов. Переоформление — полгода назад. До подачи на развод».
Полгода назад. Он переписал бизнес на брата за полгода до того, как я узнала про Ирину. Он готовился. Пока я молчала три месяца — он готовился.
Адвокат развёл руками: «Формально — брат владеет. Доказать притворность сделки можно, но сложно, долго, дорого. У вас есть двести тысяч на экспертизу и суд?»
У меня не было двухсот тысяч. У меня была зарплата бухгалтера — сорок одна тысяча — и дочь-подросток.
Я получила однушку. Три миллиона восемьсот — если продать. Окраина, первый этаж, окна во двор, где мусорные баки. Олег получил — формально ничего. Потому что бизнес — не его. Бизнес — брата.
Тридцать пять миллионов. Построенных на мои четыре миллиона двести. На деньги от бабушкиной дачи.
Алименты суд назначил — двадцать пять процентов от дохода. Олег показал доход: шестьдесят тысяч. Зарплата рядового менеджера в собственной компании, которая формально принадлежит брату. Пятнадцать тысяч в месяц. Пятнадцать тысяч — с восьмисот тысяч реального дохода, о котором я знала, но доказать не могла.
Пристав пожимал плечами: «Официальный доход — шестьдесят тысяч. Алименты начислены верно».
Восемь лет. Восемь лет я растила Катю на свои сорок одну тысячу и его пятнадцать. Пятьдесят шесть тысяч на двоих в Москве. Без отпуска, без новой одежды, без ремонта, без ничего.
Олег в это время — поездки, машины, рестораны. Ирина — наращённые ресницы, отдых в Турции два раза в год. Я видела в соцсетях. Не специально — алгоритмы подсовывали. Каждый раз, как нож по живому.
Катя видела тоже. Молчала. Она вообще мало говорила об отце. Ездила к нему раз в месяц — он забирал на выходные. Привозил обратно в воскресенье вечером. Катя выходила из его машины — новой, чёрной, с кожаным салоном — и заходила в нашу однушку с обоями, которые я поклеила сама, потому что на мастера не было денег.
Она ни разу не сравнила. Ни разу не сказала: «У папы лучше». Но я видела, как она смотрит на его машину. И как смотрит на наш коридор.
Катя поступила на юрфак в двадцать первом. Бюджет — слава богу, слава её мозгам. Я не потянула бы платное.
Она училась жадно. Не для диплома — для знаний. Вгрызалась в право, как будто искала в нём что-то конкретное. Я думала — амбиции. Хочет в хорошую фирму, хочет зарабатывать, хочет вырваться из этой однушки.
Оказалось — не только.
В июне двадцать пятого она закончила. Красный диплом. Я стояла на выпускном, в единственном нормальном платье, и плакала. Она улыбалась — скулы отцовские, глаза мои.
Осенью она начала задавать вопросы. Не сразу — постепенно, аккуратно. За ужином, между делом.
– Мам, а дача бабушки Зои — за сколько продали?
– Четыре миллиона двести.
– И всё ушло в бизнес?
– Всё.
– А при разводе бизнес делили?
– Нет. Он за полгода переписал на Дениса.
– На дядю Дениса?
– Да.
Катя ковыряла вилкой макароны. Не смотрела на меня. Потом подняла голову.
– А ты пыталась оспорить?
– Адвокат сказал — двести тысяч на экспертизу. У меня не было.
– А сейчас?
– Катя. Прошло восемь лет. Какой смысл.
Она отложила вилку. Сложила руки на груди.
– Смысл — четыре миллиона двести тысяч. Бабушкина дача. Твои деньги. Которые он забрал.
Я молчала. Восемь лет я запрещала себе думать об этом. Запрещала считать — а я бухгалтер, считать для меня как дышать. Но я запрещала. Потому что если начну считать — сколько он украл, сколько я потеряла, сколько мы с Катей недополучили — я не смогу встать утром и пойти на работу.
– Мам, – сказала Катя. – Я хочу тебе кое-что сказать.
– Скажи.
– Я устроилась на работу. К папе. В «Стройбазу Олимп».
Я поставила чашку. Медленно. Чтобы не разбить — руки вдруг стали чужими.
– Зачем?
– Помощницей в офис. Он сам предложил. Позвонил в ноябре, сказал: «Кать, я слышал, ты закончила. Иди ко мне, научу бизнесу». Я согласилась.
– Катя, не надо. Это опасно. Он мой бывший муж, но он не дурак.
– Я знаю, мам. Поэтому и иду.
Она произнесла это спокойно. Скулы — отцовские. Упрямство — моё.
Я не спала ту ночь. Лежала в темноте и думала: что она задумала? Зачем ей работать на человека, который обманул её мать? Зачем сидеть в офисе, построенном на бабушкины деньги? Что она хочет найти?
И — имею ли я право её остановить?
Катя вышла на работу в январе. Помощница в офисе — документы, звонки, кофе, расписание. Олег был счастлив. Я знала — через Катю. Она звонила мне каждый вечер, рассказывала.
– Он хвастается, – говорила она. – Партнёрам, клиентам. «Вот, дочь пришла, в семейный бизнес». Перстнем крутит, улыбается. Он рад, мам. Правда рад.
Мне было больно это слышать. Не потому что ревновала. А потому что он радовался дочери, которую восемь лет видел раз в месяц на выходных и которой платил пятнадцать тысяч алиментов при доходе в восемьсот.
– Кать, ты осторожнее.
– Мам, я знаю, что делаю.
Она знала. Я это поняла через две недели, когда она позвонила вечером, и голос у неё был другой. Не дочерний — профессиональный. Юридический.
– Мам, у него два контура. Официальный — через «Олимп», всё чисто, по бумагам. И второй — через три ИП. Подставные, на чужие имена. Деньги уходят туда, оттуда — наличными ему. Восемьсот тысяч в месяц минимум — это только то, что я вижу.
Восемьсот тысяч. Я сидела на кухне и слушала, как моя двадцатитрёхлетняя дочь описывает схему обнала моего бывшего мужа, и в голове крутились цифры. Бухгалтерские, безжалостные.
Восемьсот тысяч в месяц. Девять миллионов шестьсот в год. За восемь лет — семьдесят шесть миллионов. А мне — пятнадцать тысяч алиментов. Сто восемьдесят в год. За восемь лет — миллион четыреста сорок.
Он недоплатил. Не миллион. Не два. Десятки миллионов.
– Мам, – сказала Катя. – Я копирую документы. Тихо, по частям. Он мне доверяет — я же дочь. Сижу в приёмной, у меня доступ к принтеру, к шкафу с папками. Он даже пароль от компьютера дал — не от своего, от общего, но там есть общая папка с договорами.
– Катя, если он узнает —
– Не узнает. Я делаю по одной-две копии в день. Флешка в кармане. Тридцать один день — и у меня будет всё.
Тридцать один день. Я слушала её и понимала: она спланировала это. Не на эмоциях, не на злости. Холодно, расчётливо, по-юридически. Красный диплом, пять лет на юрфаке. Она готовилась.
– Ты ведь для этого поступила на юрфак? – спросила я.
Пауза. Долгая.
– Не только, – сказала она. – Но и для этого. Да.
У меня перехватило горло. Пятнадцать лет назад — развод, молчание, два месяца без единого слова. Она не забыла. Она просто ждала.
Каждый вечер Катя звонила. Рассказывала. Не жаловалась — докладывала. Как в разведке.
– Сегодня нашла договор с ИП Кузнецова. Подставное ИП — зарегистрировано на его бывшего водителя. Через него за прошлый год прошло девять миллионов.
– Сегодня он обсуждал с Денисом новый объект. По телефону, при мне, – она не повышала голос, но скулы были сжаты, как тиски. – Денис сказал: «Долю запишем как обычно». Я записала дату и время.
– Сегодня видела выписку со счёта. Зарплатная ведомость — восемнадцать человек. Его зарплата — шестьдесят тысяч. Генеральный директор компании с оборотом сто двадцать миллионов в год получает шестьдесят тысяч. Официально.
Шестьдесят тысяч. С которых мне платили пятнадцать алиментов.
На третьей неделе Катя пришла домой бледная. Я ждала её на кухне — ужин, макароны, котлеты.
– Что случилось?
– Он подарил мне серьги, – сказала она. – Золотые. Просто так. Сказал: «Кать, ты хорошо работаешь. Я рад, что ты со мной».
Она достала коробочку. Открыла. Серьги — маленькие, аккуратные, с камушками.
– Красивые, – сказала я.
– Мам. Мне тошно.
Она закрыла коробочку. Убрала в карман.
– Он ведь не плохой, – сказала она тихо. – Он весёлый, щедрый, людей в компании любит. Он мне обед заказывает каждый день, спрашивает, как дела. Он — хороший начальник.
Пауза.
– Он просто тебя обокрал. И не считает, что это плохо.
Я не ответила. Потому что она была права. Олег не злодей. Он — человек, который считает, что бизнес — это его, потому что он «строил», а я «просто дала денег». Четыре миллиона двести — бабушкина дача — для него были стартовым капиталом. Инвестицией. Не моей жизнью, не маминым наследством, не воспоминаниями о колодце и грядках. Цифрой.
Тридцать первый день. Суббота. Катя пришла утром. Без звонка. Я открыла дверь — она стояла на пороге с папкой в руках. Картонная, перетянутая резинкой.
Села на кухне. Положила папку на стол.
– Открой, – сказала она.
Я открыла.
Тридцать семь листов. Копии договоров с подставными ИП. Выписки по счетам — реальные обороты. Зарплатная ведомость с его шестьюдесятью тысячами — и рядом расчёт реального дохода: восемьсот тысяч минимум. Схема движения денег через три ИП. Дата переоформления «Олимпа» на Дениса — июнь семнадцатого, за полгода до подачи на развод. И записка Кати — юридическая, аккуратная, с номерами статей и ссылками на практику.
Записка гласила: «Основания для подачи иска о пересмотре раздела совместно нажитого имущества. Срок исковой давности — три года с момента, когда истец узнал или должен был узнать о нарушении права. Истец не имела доступа к финансовой документации предприятия и не могла знать о реальной стоимости активов. Доказательства прилагаются».
Я читала и считала. Бухгалтер считает всегда — даже когда не хочет. Тридцать пять миллионов стоил бизнес в восемнадцатом. Половина — моя по закону. Семнадцать с половиной миллионов. Минус однушка за три восемьсот, которую я получила. Тринадцать миллионов семьсот тысяч.
Тринадцать миллионов семьсот тысяч рублей. Столько мне недоплатили при разводе.
Плюс алименты. Двадцать пять процентов от реального дохода — двести тысяч в месяц. Платил пятнадцать. Разница — сто восемьдесят пять тысяч в месяц. За восемь лет — семнадцать миллионов семьсот шестьдесят тысяч.
Я закрыла папку. Руки лежали на столе. Спокойные. Я не дрожала, не плакала. Внутри было пусто — как в кабинете после уборки. Чисто и гулко.
– Кать, – сказала я. – Ты месяц работала на отца. Улыбалась, пила с ним кофе. Он дарил тебе серьги. А ты копировала его документы.
– Да.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Я сделала то, что надо было сделать восемь лет назад. Если бы были деньги на экспертизу — ты бы сделала сама.
Она была права. И от этого было ещё больнее.
– Он же твой отец.
– Он обокрал мою мать. На деньги, которые достались от моей прабабушки. Бабушки Зои. Я помню дачу, мам. Помню колодец. Помню тропинку.
Она замолчала. Скулы — отцовские, сжатые. Глаза — мои, мокрые.
– Мам, мы можем подать. У меня всё подготовлено. Пересмотр раздела. Доказательства — вот, в папке. Мне нужно только твоё согласие.
Я смотрела на папку. Тридцать семь листов. Месяц работы. Пять лет учёбы. Пятнадцать лет молчания.
– А если он подаст на тебя? – спросила я. – Ты ведь украла корпоративные документы.
– Копии. Не оригиналы. И я не подписывала соглашение о конфиденциальности — он не оформил меня по трудовой. Работала на договоре ГПХ. Без пункта о неразглашении. Я проверила.
Она проверила. Двадцать три года. Красный диплом.
Я взяла папку. Прижала к груди. Посмотрела на дочь.
– Я подам, – сказала я.
Нашли адвоката — через Катину однокурсницу. Шестьдесят тысяч предоплата. Катя заплатила из своих накоплений — откладывала со стипендии и подработок.
Иск подали в марте. Пересмотр раздела совместно нажитого имущества. Основание — вновь открывшиеся обстоятельства: реальная стоимость активов, скрытых от истицы при разводе.
Олег узнал через неделю. Ему пришла повестка.
Катя рассказала мне его звонок. Слово в слово. Она записала — привычка.
Сначала кричал. Голос — высокий, срывающийся: «Ты работала на меня, чтобы украсть документы?! Моя дочь?! Моя родная дочь?!»
Потом замолчал. Долго — секунд тридцать. И сказал тихо, другим голосом:
– Ты — моя дочь. Как ты могла.
Катя ответила:
– А как ты мог — маме. Пятнадцать тысяч алиментов при восьмиста тысячах дохода. Восемь лет. Она на макаронах меня растила.
Олег повесил трубку.
Ирина прислала Кате сообщение через три дня. Одно: «Ты разрушила семью».
Катя показала мне экран. Не ответила.
Мама — Нина Павловна, Лариса Борисовна — сказала по телефону:
– Правильно, Галка. Давно пора. Я же говорила.
Она говорила. Восемь лет назад говорила: «Сволочь он, Галка. Бабы-Зоину дачу забрал и не подавился». Я тогда не слушала. Устала бороться.
А Катя не устала. Она только начала.
Прошло пять месяцев. Суд идёт. Заседания были дважды — предварительное и первое основное. Олег пришёл с адвокатом — дорогим, в костюме за сто тысяч. Перстень на мизинце, откинулся на стуле. Но глаза — другие. Без обаяния. Холодные, расчётливые.
Его адвокат заявил, что документы получены незаконно. Наш адвокат ответил: нет трудового договора, нет соглашения о конфиденциальности, нет состава правонарушения. Копии являются допустимыми доказательствами.
Судья приняла к рассмотрению.
Олег не звонит Кате. Не пишет. На последнем заседании прошёл мимо неё в коридоре — посмотрел. Долго, тяжело. Не с ненавистью. С чем-то, что я не смогла разобрать. Может, с обидой. Может, с удивлением — как будто впервые увидел в ней не ребёнка, а противника.
Катя выдержала взгляд. Сложила руки на груди. Не отвернулась.
Вечером, дома, она сидела на кухне. Макароны остывали в тарелке. Серьги — те самые, золотые, с камушками — лежали на столе в коробочке.
– Мам, – сказала она. – Я не жалею.
– Я знаю.
– Но мне снится его голос. «Как ты могла». Каждую ночь.
Я подсела к ней. Обняла. Она не заплакала — она вообще редко плачет. Но прижалась. Как в детстве. Скулы — отцовские. Всё остальное — моё.
Денис — брат Олега — прислал маме сообщение: «Скажите дочери, чтобы забрала иск. Иначе будут последствия». Мама ответила: «Последствия уже были. Восемь лет».
Ирина — молчит. Роль второй жены не предполагает участия в финансовых войнах.
Суд продолжается. Результата нет. Адвокат говорит — шансы хорошие, документы убедительные. Но гарантий — как всегда — нет.
Я не сплю ночами. Не из-за суда. Не из-за денег. Из-за того, что моя дочь потеряла отца. Ради меня. Ради бабушкиной дачи. Ради справедливости, которая стоила ей тех серёжек, того кофе по утрам, того «Кать, я рад, что ты со мной».
Он был рад. По-настоящему. Месяц — он был рад, что дочь рядом. А дочь в это время копировала его документы на флешку.
Иногда я думаю: а если бы я отказалась? Если бы сказала Кате — не надо, забудь, прошло восемь лет, мы справляемся? Может, у неё остался бы отец. Плохой бывший муж, но — отец.
А потом я открываю папку. Тридцать семь листов. И вижу цифру: шестьдесят тысяч — его «официальная» зарплата. С которой мне платили пятнадцать. Восемь лет.
И закрываю.
Дочь устроилась к моему бывшему мужу и за месяц собрала доказательства, что он обманул меня при разводе на миллионы. Мы подали в суд. Но она потеряла отца. А он потерял дочь. Стоило ли оно того — или мы обе перегнули?
***
Может понравиться: