– Бабушка?
Митя смотрел на меня снизу вверх. Большие глаза, курносый нос — копия Кирилла в детстве.
– Да, Митенька. Я бабушка.
– А мама говорит, у меня нет бабушки.
Три года. Три года я не видела внука. Он меня не помнит.
– Есть, Митенька. Я есть.
Он молчал. Смотрел. Пытался понять, кто эта чужая женщина на площадке детского сада.
А я стояла и боялась моргнуть. Чтобы не заплакать.
***
Кирилл женился шесть лет назад. Юля — красивая, умная, с характером. Мне казалось — хорошая пара.
Первые два года всё было нормально. Созванивались, виделись. Митя родился — я примчалась с подарками. Нянчила, гуляла, варила кашу.
А потом что-то изменилось.
Началось с мелочей. Юля стала реже звать в гости. Кирилл перестал брать трубку.
– Мам, мы заняты. Позже созвонимся.
Позже. Всегда — позже.
Три года назад Юля сказала прямо.
– Людмила Петровна, нам нужно пространство. Вы слишком давите.
– Давлю? Я хочу видеть внука.
– Вот об этом и речь. Это наш ребёнок. Мы сами решим, когда и с кем ему общаться.
Наш ребёнок. Мите было два года. Он бежал ко мне, кричал "баба-баба". А теперь — наш ребёнок, не ваш.
– Юля, я бабушка. Я имею право.
– Право? Людмила Петровна, ваша семья токсичная. Кирилл только сейчас начал от вас отделяться. Не мешайте.
Токсичная. Я вырастила сына одна. Работала на двух работах. Отдала всё, что могла. И я — токсичная.
– Кирилл, – позвонила я вечером. – Что происходит?
– Мам, Юля права. Нам нужно пространство.
– Сынок, это же я. Твоя мама.
– Я знаю. Но у меня теперь своя семья. Юля — главная.
Юля — главная. Не мама, которая двадцать лет не спала ночами. Юля.
– Я хочу видеть Митю.
– Пока не получится, мам. Может, потом.
Потом. Три года "потом".
***
Первый год я звонила каждую неделю. Двести звонков — не преувеличиваю, я считала. Кирилл не брал трубку. Юля — сбрасывала.
Писала сообщения. Сначала длинные, потом короткие. "Как Митя? Пришлите фото. Я скучаю".
Без ответа.
Отправляла подарки. На день рождения, на Новый год, просто так. Игрушки, одежда, книжки.
Восемь посылок за два года. Все восемь вернулись обратно. "Адресат отказался от получения".
Отправляла деньги. Сто двадцать тысяч за три года. На карту Кирилла. На будущее Мити.
Деньги не вернули. Ни рубля.
Подарки — нельзя. Видеться — нельзя. Деньги — можно.
Я пыталась понять, что сделала не так. Перебирала разговоры, встречи. Может, сказала что-то обидное? Может, обидела Юлю?
Не нашла. Ничего не нашла.
Может, просто — лишняя. Бабушка из прошлого, которая не вписывается в новую жизнь.
***
На третий день рождения Мити я купила велосипед. Трёхколёсный, красный, с флажком. Мечтала увидеть, как он катается.
Позвонила Кириллу.
– Сынок, можно я приеду? На пять минут. Отдам подарок.
– Мам, Юля против.
– Кирилл, это день рождения твоего сына. И моего внука. Пять минут.
Пауза.
– Мам, он тебя не помнит.
– Что?
– Мите три года. Он не помнит, кто ты.
Три года. Последний раз я видела его в два. Год без меня — и он не помнит.
– Тем более, Кирилл. Тем более надо видеться.
– Юля сказала — рано.
Рано. Ему три года — рано увидеть бабушку.
– Когда будет не рано?
Он не ответил. Сбросил.
Велосипед стоял в моей квартире ещё год. Потом я отдала соседским детям. Митя вырос — велосипед стал мал.
***
Пятнадцать раз я просила о встрече. Пятнадцать раз — отказ. Через Кирилла, через общих знакомых, через его друзей детства.
Юля всем говорила одно: "Людмила Петровна — токсичный человек. Мы защищаем ребёнка".
Защищают. От бабушки, которая хочет погулять с внуком. От женщины, которая за три года ни разу не повысила голос.
Соседка — Маша, дружим тридцать лет — видела Юлю в магазине.
– Людмил, она с Митей была. Красивый мальчик. Большой уже.
– Как он?
– Весёлый. Смеялся. Говорил много.
Смеялся. Говорил. Без меня.
– Маша, ты не узнала, куда он в сад ходит?
– Узнала. "Солнышко", на Ленина.
Я записала. Не знала зачем — просто записала.
Через месяц подала в суд. На определение порядка общения. Бабушка имеет право — так в законе написано.
Суд тянулся. Заседания переносили. Юля приносила справки от психолога — "ребёнку нужна стабильность". Кирилл молчал.
Восемь месяцев — ни одного решения.
А Митя рос. Без меня.
***
В апреле я не выдержала.
Пять лет. Мите пять лет. Три года я его не видела. Он не знает, что у него есть бабушка.
Я надела лучшее платье. Купила мороженое. Пошла к детскому саду.
"Солнышко", улица Ленина. Двухэтажное здание, площадка за забором.
Дети гуляли. Группа — человек пятнадцать. Воспитательница сидела на скамейке.
Я стояла у забора. Искала глазами.
Митя. Тёмные волосы, синяя куртка. Копал лопаткой в песочнице.
Сердце остановилось. Правда — остановилось на секунду.
Мой внук. Три года.
Я подошла к калитке. Воспитательница подняла голову.
– Вы к кому?
– Я бабушка Мити Соколова.
– Бабушка? Мне не говорили...
– Я редко приезжаю. Из другого города.
Соврала. Живу в том же городе. Двадцать минут на автобусе.
– Можно вывести его? На пять минут?
Воспитательница замялась.
– По правилам нужно разрешение родителей...
– Я бабушка. Родная. Вот паспорт.
Она посмотрела паспорт. Посмотрела на меня. Пожилая женщина, глаза мокрые, руки дрожат.
– Хорошо. Только недолго.
Позвала Митю.
– Митя, к тебе пришли.
Он подошёл. Посмотрел на меня. Не узнал.
– Это кто?
– Это твоя бабушка, Митя.
Он нахмурился.
– Мама говорит, у меня нет бабушки.
– Есть, – сказала я. – Я есть.
Вывела его за калитку. Дала мороженое.
Сорок минут. Сорок минут счастья.
Мы гуляли по скверу рядом. Он рассказывал про сад, про друзей, про собаку, которую хочет. Я слушала. Смотрела. Запоминала каждое слово.
– Бабушка, а ты придёшь ещё?
– Приду, Митенька. Обязательно.
– А почему ты раньше не приходила?
Я не знала, что ответить.
– Так получилось, Митенька. Но теперь приду.
Отвела обратно. Воспитательница посмотрела странно, но ничего не сказала.
Я шла домой и плакала. Впервые за три года — не от боли. От счастья.
***
Вечером позвонил Кирилл.
– Мам, ты была в саду?
– Была.
– Юля в бешенстве. Говорит — это похищение.
– Я гуляла с внуком сорок минут. Это не похищение.
– Мам, ты без разрешения!
– Кирилл, три года я прошу разрешения. Три года вы говорите "нет". Сколько ещё ждать?
– Это не повод!
– Это единственный повод. Мой внук думает, что у него нет бабушки.
Он замолчал.
– Юля написала заявление в полицию.
– Пусть пишет.
– Мам, это серьёзно.
– Я знаю. Мне всё равно.
Сбросила. Первый раз в жизни — сбросила сына.
***
Прошло две недели.
Полиция приходила. Опросили. Дело не возбудили — я родная бабушка, насилия не было, ребёнок вернулся здоровым.
Но Юля подала в суд. Теперь — на лишение меня права общения. Говорит — я опасна. Нестабильна. Травмирую ребёнка.
Травмирую. Мороженым и прогулкой в сквере.
Кирилл молчит. Не звонит, не пишет.
Суд через месяц. Юрист говорит — шансы есть. Я бабушка, у меня права. Но "несанкционированный контакт" — плохой аргумент.
Родня разделилась. Сестра за меня — говорит, невестка змея. Брат против — говорит, нельзя было так, есть закон.
Закон. Три года по закону — ничего. Сорок минут без закона — увидела внука.
Соседка Маша говорит — понимаю тебя. Но опасно. Могут совсем запретить.
Могут. Знаю.
Я лежу вечером и думаю.
Три года. Двести звонков. Пятнадцать просьб. Восемь посылок. Сто двадцать тысяч рублей.
И сорок минут в сквере.
Он назвал меня бабушкой. Один раз. Перед тем как уйти.
– Пока, бабушка!
Помахал рукой.
Три года я этого ждала.
Можно было ждать дальше. Ещё год. Ещё два. Пока суд разберётся. Пока Юля разрешит. Пока Митя вырастет и сам ре
шит.
Ему было бы десять. Или пятнадцать. Или двадцать.
А мне — шестьдесят. Или шестьдесят пять. Или не дожила бы.
Три года — это много. Для пятилетнего — целая жизнь. Для пятидесятидевятилетней — возможно, последние годы.
Я не могла ждать.
Перебор с моей стороны?
Или по-другому я бы никогда его не увидела?