Я открыла их холодильник и минуту стояла, не двигаясь.
Три коробки наггетсов. Две пачки сосисок — тех, дешёвых, где мяса четырнадцать процентов, остальное крахмал и вода. Пельмени в жёлтой упаковке, девяносто рублей за кило. Четыре коробки пиццы из доставки — одна открытая, в ней два засохших куска. Кетчуп. Майонез. Полбатона.
Ни моркови. Ни лука. Ни одного яйца. Ни куска сырого мяса. Ни пучка зелени.
Тридцать пять лет я работала поваром. Школьная столовая, потом заводская, потом кафе. Каждый день — на ногах с шести утра. Руки в ожогах, пальцы короткие, крепкие, привыкшие к ножу и скалке. Я кормила по двести человек в смену. А тут — двое моих внуков, шесть лет и четыре года. И кормят их вот этим.
Матвей сидел на диване, поджав ноги. Худой, бледный, скулы торчат. Шесть лет — а рёбра видно, когда майку поднимает.
– Бабуль, у меня живот болит, – сказал он, не поднимая глаз от планшета.
– Давно болит?
– Всегда.
Алиса, четыре года, сидела рядом, грызла сосиску прямо из пачки. Холодную. Я забрала, она захныкала.
– Алис, нельзя холодную. Заболеешь.
– Мама разрешает!
Кристина вышла из спальни. Длинные ногти, телефон в руке — листает что-то. Посмотрела на меня, на открытый холодильник.
– Тамара Ивановна, что-то ищете?
– Кристин, а вы что едите?
– Нормально едим. Как все. Наггетсы, пиццу, иногда роллы заказываем.
– Каждый день?
– Ну, почти. Я работаю до семи, мне некогда готовить. Денис тоже поздно приходит. Так все живут, Тамара Ивановна. Это не ваше поколение, когда борщ три часа варили. Сейчас другое время.
Другое время. Я слышала эту фразу уже восьмой год. С тех пор как Денис женился на Кристине, и я поняла, что невестка не умеет готовить. Не «не хочет» — не умеет. Яичницу жарит на холодной сковородке. Макароны сливает без дуршлага, прямо в раковину, половина уходит в слив. Однажды я видела, как она пыталась нарезать лук. Целый, неочищенный. Ножом для хлеба.
Я не сказала ничего тогда. Молодые — пусть сами. Не моё дело. Так я себя уговаривала.
Но вот Матвею шесть. И у него «живот болит всегда». И рёбра торчат. И под глазами тени, как у сорокалетнего мужика после двух смен.
Я сняла пальто, повесила в прихожей. Достала из сумки пакеты — я привезла с собой. Говяжья вырезка, два кило. Свёкла, три штуки. Морковь, лук, картошка. Сметана. Укроп. Я всегда везу, когда еду к ним. Потому что знаю — в их холодильнике искать нечего.
Надела фартук. Свой, из дома, я вожу его с собой в сумке. Старый, хлопковый, с выцветшими подсолнухами. Руки сами нашли нож. Тридцать пять лет — они помнят каждое движение.
Через два часа борщ был готов. Густой, тёмный, со свёклой, запечённой отдельно. Мясо — мягкое, разваренное, на косточке. Сметана — ложкой, как положено. Укроп — свежий, мелко нарезанный.
Матвей съел две тарелки. Две. Он ел так, что я отвернулась к плите, потому что глаза защипало. Шестилетний мальчик ел борщ, как голодный. Алиса сначала ковыряла ложкой, морщилась — непривычно. Потом попробовала мясо, потом бульон. Съела полтарелки. Для неё — много.
Кристина не ела. Сидела с телефоном, листала.
– Спасибо, Тамара Ивановна. Но вы зря стараетесь. Завтра закажем нормальную еду.
Нормальную. Наггетсы за сто сорок рублей и пиццу за четыреста девяносто — это нормальная еда. А борщ из свежего мяса и овощей — зря.
Я промолчала. Собрала посуду, помыла, вытерла стол. Матвей подошёл, прижался к моему боку.
– Бабуль, а когда ты ещё приедешь?
– Скоро, Матвейка.
– А ты опять сваришь? Это красное, вкусное?
– Борщ. Сварю.
Он кивнул и ушёл к себе. Я стояла у мойки, руки мокрые, фартук в пятнах от свёклы. И думала: ребёнок не знает слово «борщ». В шесть лет. В России. Не знает слово «борщ».
Через две недели я приехала снова. Привезла продукты — как обычно. Говядину, курицу, овощи, крупы. Потратила две тысячи триста из пенсии. Пенсия у меня — девятнадцать тысяч. Две триста — ощутимо.
Готовила полдня. Сделала четыре контейнера: котлеты куриные, двенадцать штук. Суп с фрикадельками, кастрюля. Гречка с подливой. Компот из сухофруктов, трёхлитровая банка. Всё подписала маркером на крышках: «котлеты — разогреть 3 мин», «суп — на плиту, довести до кипения», «гречку — в микроволновку 2 мин». Простые инструкции, как для столовой.
Расставила в холодильнике. Красиво, ровно, контейнер к контейнеру. Детям хватит на три дня, если не на четыре.
Уехала.
Через день позвонил Денис.
– Мам, спасибо за еду. Матвей котлеты уплетает. Алиска компот пьёт, за уши не оттащишь.
– А Кристина?
– Ну, она, – он замялся, – она сказала, что мы не едим разогретое. Что это вредно.
– Что она сделала, Денис?
Пауза. Длинная.
– Выбросила.
Я села на табуретку. Телефон чуть не уронила.
– Что значит — выбросила?
– Ну не всё. Суп и гречку. Сказала, что прокисли.
– За сутки? Суп прокис за сутки?
– Мам, не начинай.
– Денис, я три часа готовила. Четыре контейнера. Из продуктов, которые купила на свою пенсию. А она выбросила и заказала доставку?
– Она привыкла по-другому.
– По-другому — это как? У Матвея гемоглобин какой?
Тишина. Он сам проговорился месяц назад — сказал между делом, что врач назначил Матвею железо. Гемоглобин — девяносто. Норма для ребёнка — сто двадцать минимум.
– Мам, это не связано.
– Не связано. Ребёнок ест наггетсы из коробки шесть раз в неделю, у него гемоглобин девяносто, и это не связано.
– Мам, пожалуйста.
– Денис, я тебя вырастила на нормальной еде. Ты ни разу не болел желудком до восемнадцати лет. Ни разу. А у твоего сына в шесть лет живот болит «всегда». Его слова, не мои.
Денис молчал. Потом сказал:
– Я поговорю с ней.
Он не поговорил. Я знала, что не поговорит. Денис никогда не спорит с Кристиной. Он выбрал эту тактику давно — молчать, кивать, не лезть. Удобно. Тихо. Только дети болеют.
Через неделю я приехала снова. Открыла холодильник — контейнеров нет. Ни одного. На полке — знакомые жёлтые пачки. Пельмени. Сосиски. Наггетсы. И новинка — замороженные блинчики с «мясом», в кавычках, потому что мяса там столько же, сколько в обойном клее.
На столе — три чека из доставки. Я посмотрела суммы. Восемьсот. Шестьсот пятьдесят. Тысяча сто. Три дня — две с половиной тысячи. За месяц — двадцать пять-тридцать тысяч на коробки из морозилки и курьеров. Я бы за пятнадцать кормила их целый месяц. С мясом, с рыбой, с овощами, с компотом.
Алиса сидела на кухне. Болтала ногами, разглядывала картинки на пачке с блинчиками.
– Бабуля, а ты суп привезла?
– Алис, ты знаешь, что такое суп?
Она посмотрела на меня. Наморщила лоб. Четыре года.
– Это такое жёлтое? Из баночки?
– Нет. Суп — это из курицы и картошки. В кастрюле. На плите.
– А мама из баночки наливает.
Из баночки. Бульонный концентрат. Порошок с водой. Это — суп.
Я закрыла холодильник. Сняла пальто. Надела фартук. Достала из сумки курицу, картошку, вермишель. И варила, молча, стиснув зубы, пока Алиса рисовала рядом за столом.
Потом случилось то, что поставило всё на место. Матвея забрали из школы — живот скрутило прямо на уроке. Денис позвонил мне, потому что сам не мог уйти с работы, а Кристина была на совещании. Я бросила всё и поехала.
В поликлинике врач смотрел Матвея долго. Щупал живот, задавал вопросы. Я сидела рядом.
– Что ребёнок ест? – спросил он, не поднимая глаз от карты.
– Наггетсы, сосиски, пельмени из пачки, пиццу, – сказала я.
– Каждый день?
– Почти.
– Супы?
– Из порошка.
Врач снял очки. Посмотрел на меня поверх карты.
– Гастрит. В шесть лет. Хроническое воспаление слизистой. Нужна строгая диета. Никаких полуфабрикатов, никаких жареных, никаких консервантов. Паровое, варёное, тушёное. Минимум полгода.
Матвей лежал на кушетке. Маленький, бледный. Живот втянут. Я погладила его по голове, и он повернулся ко мне.
– Бабуль, больно.
– Знаю, Матвейка. Пройдёт.
Я привезла его домой. Кристина пришла в восемь. Я встретила её в коридоре.
– Гастрит, – сказала я. – Хронический. Врач сказал — диета полгода. Никаких полуфабрикатов.
Кристина скинула туфли, достала телефон.
– Ладно, я найду диетическую доставку. Есть такие сервисы.
– Кристина, ему нужна нормальная еда. Домашняя. Варёная курица, овощной суп, каша. Не из коробки, не из сервиса.
– Тамара Ивановна, я сама знаю, чем кормить своих детей.
– Знаешь? Гастрит в шесть лет — это «знаешь»?
Она посмотрела на меня. Глаза сузились.
– Вы мне что, лекцию читаете?
И тут зашла Олеся — подруга Кристины, она зашла забрать какую-то книгу. Стояла в коридоре, слышала всё.
– Тамара Ивановна, Кристин работает с утра до вечера, – встряла Олеся. – Ей некогда борщи варить. Сейчас все так питаются. Не надо осуждать.
Я посмотрела на Олесю. Потом на Кристину. Потом сказала — спокойно, как говорю, когда держу себя за руки:
– Я никого не осуждаю. Я говорю факт. Врач сегодня поставил моему внуку гастрит. В шесть лет. От наггетсов и сосисок. Я тридцать пять лет работала поваром. Двести человек в день кормила, и ни у одного ребёнка в столовой гастрита не было. Но, видимо, Кристина лучше знает.
Кристина побледнела. Олеся молча взяла книгу и ушла. Кристина закрыла за ней дверь и повернулась ко мне.
– Вы меня унизили при подруге.
– Я не унижала. Я сказала правду.
– Это моя кухня. Мой дом. Мои дети.
– Мои внуки.
Она ушла в спальню. Хлопнула дверью. Я осталась на кухне. Из детской доносился голос Матвея — он рассказывал Алисе что-то про школу. Обычный детский голос. Только живот у него болит «всегда».
Я достала из сумки тетрадь. Толстую, в клеёнчатой обложке. Мои рецепты — тридцать пять лет записывала. Каждое блюдо, которое готовила. Суп куриный — страница двенадцать. Котлеты — страница сорок один. Каша пшённая — страница семь. Компот из сухофруктов — страница три. Листала, и пальцы гладили страницы. Бумага жёлтая от времени, кое-где пятна от масла, от муки. Живая тетрадь. Рабочая.
Положила на стол в кухне. Открытой. На странице с куриным супом.
Вечером Денис позвонил мне, когда я уже ехала домой.
– Мам, Кристина очень обиделась. Просит, чтобы ты больше не приезжала без приглашения. И не готовила. Она сама справится.
– Денис, у мальчика гастрит.
– Мы нашли доставку. Диетическую.
– Из порошка?
– Мам, пожалуйста. Не лезь. Это наша семья.
Я положила трубку. Сидела в электричке и смотрела в окно. Мелькали деревья, дома, заборы. И думала: вот он, мой сын. Которого я кормила с ложки, которому варила каши, ставила на ноги после каждой простуды. Он говорит мне «не лезь», потому что его жена выбрасывает мою еду и кормит его детей из морозильника.
А потом позвонила невестка Дениса — Лена, жена его двоюродного брата. Мы не то чтобы подруги, но общаемся иногда. Она сказала:
– Тамара Ивановна, вы знаете, что Алису вчера возили к аллергологу? Сыпь на руках и на животе. Врач сказал — реакция на консерванты. Пищевая аллергия.
Я закрыла глаза. Матвей — гастрит. Алиса — аллергия. Шесть и четыре года. Оба — от еды из коробок.
На следующий день была суббота. Я встала в пять утра. Сходила на рынок. Купила курицу, телятину, овощи, фрукты, творог, сметану, масло, крупы. Потратила три тысячи четыреста. Готовила до одиннадцати. Куриный суп, котлеты паровые из телятины, каша пшённая на молоке, компот, творожная запеканка. Всё разложила в контейнеры — десять штук. Загрузила в сумку.
Поехала к ним. Без приглашения. Кристина сказала — не приезжать. Денис сказал — не лезть. А у Матвея гастрит, у Алисы сыпь, и оба не знают, как пахнет домашний суп.
Открыл Денис. Увидел сумку, увидел меня в фартуке — я надела его ещё дома, прямо под пальто. Он открыл рот и закрыл.
– Мам, Кристина же просила.
– Мне нужны дети. На выходные. Я заберу их к себе.
– Что?
– Я заберу Матвея и Алису к себе до воскресенья. Накормлю, погуляю, привезу обратно. Кристина отдохнёт.
Кристина вышла из спальни. В халате, без макияжа. Посмотрела на меня. На сумку. На фартук под пальто.
– Тамара Ивановна, мы же договорились.
– Нет, Кристина. Вы договорились. С собой. Как ваш муж.
Я прошла мимо неё в детскую. Матвей сидел на кровати, держался за живот.
– Бабуль, ты приехала! – он улыбнулся, и от этой улыбки у меня сжалось всё внутри. – А ты суп привезла?
– Лучше. Поедем ко мне. Я тебе сварю. При тебе.
– Правда?
– Правда.
Алиса уже натягивала колготки.
– Я тоже! Бабуля, я тоже хочу!
Кристина стояла в дверях. Денис — за её спиной. Оба молчали.
Я собрала детей. Курточки, шапки, сменное бельё. Матвей сам нёс свой рюкзак. Алиса держала меня за руку. Мы вышли в коридор.
Кристина сказала тихо, но так, чтобы слышали все:
– Вы не имеете права забирать моих детей.
Я обернулась. Посмотрела на неё. На Дениса. На холодильник, который виднелся через открытую дверь кухни — жёлтые пачки, коробки, ни одного живого продукта.
– Я не забираю. Я забираю на выходные, – сказала я. – А ты пока подумай вот о чём. У Матвея гастрит. У Алисы аллергия на консерванты. Обоим нужна нормальная еда. Не из коробки, не из доставки, не из порошка. Пока ты кормишь их из морозилки — я буду забирать каждые выходные. Хочешь, чтобы перестала — научись варить хотя бы кашу.
Я достала из сумки тетрадь. Ту самую, толстую, в клеёнчатой обложке. Положила на тумбочку в прихожей.
– Тут всё написано. Пошагово. Как для первоклассника. Я тридцать пять лет записывала.
Кристина смотрела на тетрадь. Потом на меня. Потом отвернулась и ушла в спальню.
Денис стоял в коридоре. Не сказал ни слова. Ни «мам, ты перегнула», ни «мам, ты права». Просто стоял. Как всегда — молча, между двух огней, ни туда, ни сюда.
Я вывела детей на улицу. Матвей поднял голову и вдохнул воздух.
– Бабуль, а у тебя дома чем пахнет?
– Пирогами, – сказала я.
Он улыбнулся. Алиса запрыгала по лужам. Обычные дети. Которые хотят есть нормальную еду.
Мы доехали до меня за сорок минут. Дома я первым делом надела фартук — уже нормально, не под пальто. Матвей сел на табуретку у стола и сказал:
– Бабуль, покажи, как ты делаешь.
И я показала. Как чистить картошку — длинной лентой, не обрезая половину. Как нарезать морковь кружочками. Как закладывать курицу в холодную воду — «чтобы бульон был прозрачный, Матвейка». Он смотрел и слушал. Алиса принесла табуретку, залезла рядом.
– Бабуля, а это что?
– Укроп.
– Красивый. Можно понюхать?
Она понюхала и засмеялась. Четыре года. Впервые нюхает укроп.
Мы обедали в час. Суп с вермишелью, котлеты паровые, каша с маслом, компот. Матвей ел молча, сосредоточенно. Доел, посмотрел на меня.
– Бабуль, живот не болит.
Я кивнула. Отвернулась к окну. За окном шёл дождь. Глаза щипало, но я не плакала. Не при детях.
Вечером, когда Алиса уснула, Матвей подошёл ко мне с тетрадкой рецептов — я привезла с собой копию, оригинал оставила Кристине.
– Бабуль, а тут что написано?
– «Борщ».
– Это который красный?
– Да.
Он прижал тетрадку к себе. Как Алиса прижимает куклу.
– Можно я её под подушку положу?
– Зачем?
– Чтобы не потерялась.
Я разрешила. И потом сидела на кухне одна, гладила фартук с подсолнухами и слушала, как за стеной сопят внуки. Сытые. Впервые за долгое время — сытые по-настоящему.
В воскресенье я привезла детей обратно. Кристина открыла дверь. Не поздоровалась. Забрала Алису, ушла в комнату.
Матвей обернулся на пороге.
– Бабуль, ты в следующую субботу приедешь?
– Приеду.
Он кивнул и побежал внутрь.
Прошёл месяц. Кристина со мной не разговаривает. Денис привозит детей ко мне каждую субботу утром и забирает в воскресенье вечером. Молча, без обсуждений. Привозит — уезжает. Забирает — уезжает. Ни слова.
Я готовлю. Кормлю. Гуляю с ними в парке. Матвей поправился на полтора килограмма за месяц. Щёки порозовели. Живот болит реже — он сам сказал. Алиса научилась есть суп ложкой, а не выковыривать из него только макароны.
Кристина выложила в соцсети пост. Я не читала — мне Лена прислала. Что-то про «токсичных свекровей, которые лезут в чужую семью со своими кастрюлями и обесценивают молодых матерей». Много сочувственных комментариев. Много сердечек.
А тетрадь рецептов — та, которую я оставила — стоит на полке в кухне у невестки. Я видела через видеозвонок с Матвеем. Он показывал мне рисунок, повернул камеру, и я заметила — клеёнчатая обложка, на полке, между кулинарной книгой и банкой с макаронами. Открывала ли Кристина её хоть раз — не знаю.
Я влезла в чужую семью. Приехала без приглашения. Забрала внуков без разрешения. Поставила невестке условие. Может, это не моё дело. Может, надо было отступить, промолчать, дождаться, пока сами разберутся. Может, я перегнула.
Но у моего внука в шесть лет гастрит. А внучка в четыре года не знала, как пахнет укроп.
Перегнула я? Или когда у детей болят животы от наггетсов — молчать нельзя?