Галина Петровна стояла в моей прихожей и снимала сапоги. За её спиной переминалась незнакомая девушка в бежевом пальто — темноволосая, длинные ресницы, каблуки. Пахло дорогими духами и чужой неловкостью.
– Максим! – крикнула свекровь в глубину квартиры. – Выйди, я хочу тебя познакомить!
Я стояла в дверях кухни. В руке — чашка с остывшим чаем. На мне — домашние штаны и футболка Максима с тремя пятнами от борща. На запястье — резинка для волос, которую я всегда кручу, когда нервничаю. Но я пока не нервничала. Пока я не понимала, что происходит.
Максим вышел из комнаты. Увидел мать. Увидел девушку. Остановился.
– Максим, познакомься — Анжелочка, – Галина Петровна выпрямила спину, подбородок вверх, осанка директора школы, тридцать лет педстажа в каждом позвонке. – Дочь моей подруги Ларисы Михайловны. Работает в администрации, умница, двадцать восемь лет. Анжела, а это мой сын, инженер, золотые руки.
Она говорила это так, как будто представляет гостей на школьном вечере. Уверенно, торжественно. Как будто моя кухня — актовый зал, Максим — выпускник, а Анжелочка — лучшая ученица. И как будто меня — в дверях, в штанах, с чашкой — просто нет.
Одиннадцать лет я замужем за Максимом. Одиннадцать. Мы расписались в две тысячи пятнадцатом, мне было двадцать семь, ему двадцать девять. Кирюша родился через два года. Живём в двухкомнатной на Ленинградской, ипотеку закрыли в прошлом году. Я работаю переводчиком — фриланс, из дома, сорок пять тысяч в месяц, иногда больше, иногда меньше. Максим — инженер-проектировщик, шестьдесят. Живём нормально. Не богато, не бедно. Обычная семья.
Обычная — если не считать Галину Петровну.
Она невзлюбила меня с первой встречи. Я это поняла, когда Максим привёл меня знакомиться, а она посмотрела сверху вниз — она выше меня на голову — и сказала: «Максим, а чем она занимается?» Не «чем ты занимаешься, Верочка?» Не «рада познакомиться». А «чем она занимается» — через сына, будто меня в комнате нет.
С тех пор прошло одиннадцать лет, и ничего не изменилось. Я по-прежнему «она». Или «твоя жена». Или, в лучшем случае, «Вера» — коротко, с придыханием, как произносят слово «ошибка».
На нашей свадебной фотографии — она висит в коридоре, над зеркалом — Галина Петровна стоит с каменным лицом. Все улыбаются: я, Максим, мои родители, подруги. Она — нет. Подбородок вверх, губы сжаты, глаза в объектив. Как на паспорт.
С тех пор как она вышла на пенсию три года назад, стало хуже. Много хуже. Раньше она приезжала два-три раза в месяц — терпимо. Сейчас — шесть, иногда восемь. Через день. Без предупреждения. Ключ у неё есть — Максим дал, когда Кирюша родился, «на всякий случай». Всякий случай превратился в систему.
Она приходит, снимает сапоги, надевает тапочки — свои, она их хранит у нас в шкафу, — идёт на кухню, открывает кастрюли. Каждый раз — одно и то же.
– Это ты называешь ужином? Рис с курицей? Максим на работе пашет, а ты — рис?
Она постукивает указательным пальцем по столешнице — привычка из школы, так она отчитывала учеников. Стук-стук-стук. Как метроном.
– Вот Оленька Сорокина — помнишь, Максим? — одноклассница твоя. Шеф-повар теперь. Ресторан в центре. Максим заслуживает лучшего.
Лучшего. Это слово она произносит так часто, что я уже слышу его во сне. Максим заслуживает лучшего ужина, лучшей квартиры, лучшей жизни. И, само собой, — лучшей жены.
Я сжимала челюсть. Скулы каменели — всегда, когда терплю. И говорила:
– Галина Петровна, Максим сам выбрал. Одиннадцать лет назад.
Она смотрела на меня поверх очков. И отвечала — спокойно, как учитель, который ставит двойку:
– Выбрал — не значит правильно.
Максим в такие моменты сидел на диване и смотрел в телефон. Иногда бормотал: «Мам, ну хватит». Это был потолок его сопротивления. Мам-ну-хватит. Три слова. Без запятой, без точки, без продолжения.
Через два дня свекровь прислала Максиму ссылку. Кулинарные курсы для начинающих. Подпись: «Для Веры. Пригодится».
Я увидела. Максим увидел, что я увидела. Отвёл глаза.
– Просто не обращай внимания.
Не обращай внимания. Его вторая любимая фраза после «мам, ну хватит».
Я не обращала внимания одиннадцать лет. Но потом я начала замечать закономерность. За последний год свекровь трижды «случайно» знакомила Максима с женщинами. Три раза. И каждый раз — при мне или почти при мне.
Первый раз — на её дне рождения, в апреле. Галина Петровна посадила рядом с Максимом свою бывшую коллегу, Олесю. Тридцать пять лет, разведённая, маникюр, каблуки, декольте. Я сидела напротив и смотрела, как свекровь наливает Олесе вино и говорит: «Олеся в этом году завуча получила. Умница. Одна ребёнка растит, и всё успевает». Взгляд на меня — «а некоторые не успевают».
Второй раз — в поликлинике, летом. Свекровь «случайно» встретилась с дочерью своей соседки. Вероника, тридцать два, педиатр. Максим привёз мать на приём. Свекровь выходит из кабинета с Вероникой: «Максим, познакомься, это Вероничка, помнишь, я рассказывала?» Максим кивнул и уткнулся в телефон.
Третий раз — на даче, в сентябре. Зашла «просто в гости» бывшая ученица свекрови, Настя. Двадцать девять лет, длинные ноги, блондинка. «Настенька, а это мой Максим. Дом этот его руками построен». Настенька смотрела на Максима с интересом. Я полола грядку в трёх метрах.
После дачи я не выдержала. Залезла в телефон Максима. Не горжусь. Но не выдержала. Нашла переписку — не его, свекровь писала ему. Одно сообщение — от подруги, которое свекровь переслала.
«Наташина дочь — умница, красавица, без детей, без багажа. Не то что твоя».
Не то что твоя. Пять слов. Я перечитала три раза. «Без багажа» — это мой Кирюша, получается, багаж. Мой девятилетний сын — багаж, от которого нужно избавиться, чтобы Максим нашёл «лучшее».
Я показала Максиму переписку. Молча. Положила телефон на стол, экраном вверх, ткнула пальцем в сообщение.
Он прочитал. Потёр затылок.
– Мам просто переживает. Не обращай внимания.
Восемь раз. Я посчитала. Восемь раз за одиннадцать лет я просила его поговорить с матерью. Восемь раз он отвечал «не обращай внимания», «мам-ну-хватит», «она не со зла», «она так любит». Восемь раз я проглатывала и продолжала жить.
– Восемь раз я просила тебя поговорить с ней, – сказала я. – Вот — «не то что твоя». Это написано в твоём телефоне. Твоя мать. Ты будешь что-то делать?
Максим посмотрел на меня. На переписку. На стену, где висит свадебная фотография с каменнолицей Галиной Петровной.
– Верочка, ну что я сделаю? Она не изменится. Ей шестьдесят три года. Она всегда такая была.
– Всегда — это одиннадцать лет. Одиннадцать лет я для неё «не то». Одиннадцать лет «Максим заслуживает лучшего». Три женщины за год, которых она подсовывает тебе при мне. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
Он молчал. Я стягивала резинку с запястья, наматывала обратно. Стягивала, наматывала. Нервный жест — одиннадцать лет.
– Не обращать внимания — это твой метод, – сказала я. – Одиннадцать лет.
Он вздохнул. Ушёл в комнату. Тема закрыта. Как всегда.
А через три дня Галина Петровна позвонила и сказала весело:
– В субботу зайду. Хочу вас познакомить с дочкой Ларисы Михайловны. Замечательная девочка. Анжела.
Суббота. Одиннадцать утра. Кирюша — у друга, до вечера. Максим — дома, суббота, выходной. Я — дома, перевод, дедлайн в понедельник. Сижу за ноутбуком, в штанах и футболке, волосы в хвосте.
Звонок в дверь. Я не ждала — свекровь обычно открывает своим ключом. Значит, показательное.
Открыл Максим. Я слышала из кухни:
– Мам, привет. А это?
– Максим, познакомься — Анжелочка.
Я вышла. И увидела: бежевое пальто, каблуки, ресницы, духи. Двадцать восемь лет. Свежая, красивая, растерянная. Анжелочка стояла в моей прихожей и не знала, куда деть руки.
Свекровь сияла. Спина прямая, подбородок вверх, палец постукивает по сумочке — стук-стук-стук.
– Анжела работает в администрации, умница, двадцать восемь лет. Анжела, а это мой сын, инженер, золотые руки.
Она представила его. Ей. В моей квартире. При мне.
Я стояла в дверях кухни. Чашка в руке. Резинка на запястье. Свекровь смотрела мимо меня — на Максима, на Анжелу. Будто в дверях пустое место. Будто стена. Будто мебель.
Челюсть сжалась. Скулы окаменели. Но я не крутила резинку. Я поставила чашку на полку в прихожей. Медленно. И подошла.
– Здравствуйте, – сказала я и протянула Анжеле руку. – Я Вера. Жена Максима. Одиннадцать лет.
Анжела посмотрела на мою руку. На меня. На свекровь. Побледнела.
– Здравствуйте, – выдавила она. Пожала мне руку — пальцы ледяные.
– А вы, получается, четвёртая за этот год? – спросила я. Спокойно. Без крика, без истерики.
Тишина. Такая тишина, что слышно, как за стеной у соседей работает стиральная машина.
Анжела отдёрнула руку. Свекровь покраснела — от шеи вверх, пятнами, как всегда, когда злится.
– Вера, не устраивай сцену!
– Я не устраиваю. Я представляюсь. В своей квартире. Своей гостье.
Анжела попятилась к двери. Она уже всё поняла. Двадцать восемь лет — не дура. Поняла, что её привели не «в гости», а на смотрины. Что жена — вот она, в штанах и футболке, живая, настоящая. Что её использовали.
– Мне, наверное, надо идти, – сказала Анжела тихо.
– Подождите, – Галина Петровна схватила её за локоть. – Анжелочка, не слушай её, она всегда так.
– Галина Петровна, отпустите девочку, – сказала я. – Ей и так неудобно. Вы её не предупредили, что ваш сын женат?
Анжела мягко высвободила локоть. Посмотрела на свекровь с выражением, которое я запомню надолго. Не злость — жалость. Девочка пожалела шестидесятитрёхлетнюю женщину, которая приводит чужих дочерей в дом женатого сына.
Свекровь взяла Анжелу под руку и вывела. Дверь хлопнула. Стена дрогнула, свадебная фотография качнулась.
Максим стоял посреди коридора. Руки по швам. Лицо — как у человека, который увидел аварию, но не знает, звонить в скорую или просто пройти мимо.
– Максим, – сказала я.
Он посмотрел на меня.
– Четвёртая за год. Олеся, Вероника, Настя, теперь Анжела. В мою квартиру. При мне. Ты что-нибудь скажешь?
Он открыл рот. Закрыл. Потёр затылок.
– Мам, наверное, не подумала.
Не подумала. Одиннадцать лет «не подумала». Три женщины за год «не подумала». «Не то что твоя» в переписке «не подумала». Я стиснула зубы так, что свело виски.
– Иди к себе, – сказала я. Не зло. Устало.
Он ушёл. Я осталась в коридоре. Тихо. Фотография покачивалась на гвоздике. Каменное лицо Галины Петровны смотрело на меня из рамки. Одиннадцать лет.
Вечером свекровь позвонила. Максим взял трубку и включил громкую связь — не специально, просто привычка, он всегда так разговаривает дома.
Я стояла в кухне и слышала каждое слово.
– Она унизила Анжелочку! Выставила меня идиоткой перед дочерью Ларисы! Ларисе теперь как в глаза смотреть?!
Голос свекрови — высокий, звенящий, директорский. Так она выступала на педсоветах.
– Мам, ну ты правда зря привела, – Максим говорил тихо, примирительно.
– Зря?! Я привела, потому что ты заслуживаешь лучшего! Одиннадцать лет она тебя держит, а ты терпишь! Она же ничего не делает — сидит дома, в тряпках, перевод какой-то, это разве работа?
Сорок пять тысяч в месяц. Переводы с английского и немецкого, техническая документация, контракты. Это — «перевод какой-то, разве работа». Я стояла и слушала, как одиннадцать лет моей жизни умещаются в одно слово — «какой-то».
И тут свекровь сказала:
– Максим, выбирай. Или я, или она.
Я зашла в комнату. Максим сидел на кровати, телефон у уха. Увидел меня — лицо вытянулось.
Я протянула руку. Он смотрел на меня. Я не крутила резинку. Не сжимала челюсть. Я была спокойна — так спокойна, как бываю, когда решение уже принято.
Он отдал телефон.
– Галина Петровна, – сказала я.
На том конце — тишина. Потом:
– Вера?
– Да. Вы одиннадцать лет говорите, что Максим заслуживает лучшего. Четыре девочки за год. Олеся, Вероника, Настя, Анжела. В мою квартиру. При мне. Хватит.
– Ты не смеешь!
– Смею. С сегодняшнего дня в наш дом вы приходите, когда я приглашу. Не когда вы решите. Ключ я заберу.
– Максим! – закричала она в трубку. – Ты слышишь, что она говорит?!
– Он слышит. Он рядом. Молчит, как обычно. Вы хотите общаться с внуком — через меня. Звоните мне, договариваемся. Хотите видеть сына — он к вам приедет. Но приводить чужих женщин в мой дом, при мне, при моём ребёнке — больше никогда.
– Ты мне угрожаешь?!
– Нет. Я говорю вам то, что Максим не сказал за одиннадцать лет.
Свекровь дышала в трубку — тяжело, прерывисто. Потом закричала:
– Ты отбираешь у меня сына!
– Нет. Я защищаю свою семью. Ту, которую ваш сын выбрал. Одиннадцать лет назад.
Она бросила трубку.
Я положила телефон на кровать. Максим сидел, опустив голову. Не смотрел на меня. Не говорил «мам-ну-хватит». Не говорил «не обращай внимания». Не говорил вообще ничего.
Я вышла в коридор. Постояла у свадебной фотографии. Каменное лицо Галины Петровны, моя улыбка, рука Максима на моём плече. Одиннадцать лет назад я думала — привыкнет. Полюбит. Примет.
За стеной тикали часы. Батарея щёлкала. Обычные звуки обычной квартиры. Я потрогала резинку на запястье. Не стала крутить. Просто потрогала — и убрала руку.
Прошло шесть недель. Свекровь не приходит. Ключ я забрала — в первый же понедельник, приехала к ней, попросила. Она протянула молча, не глядя. Губы поджаты, подбородок вверх. Директор школы. Только школы больше нет.
Звонит Максиму каждый день. Он берёт трубку, уходит в ванную, разговаривает тихо. Я не подслушиваю. Знаю и так — плачет, жалуется, повторяет «ты выбрал её, а не меня». Максим ездит к ней по воскресеньям. Один. Приезжает вечером — молчаливый, пахнет её пирогами.
Кирюша скучает по бабушке. Спрашивает: «Мам, а бабуля когда придёт?» Я отвожу его сама. Каждую среду, на два часа. Привожу, сижу в машине, забираю. Свекровь при внуке — шёлковая. Ласковая. Ни слова про «лучшее», ни слова про «не то что твоя». Кирюша приходит с конфетами и рисунками. Ему хорошо. Мне — ровно.
Свекровь рассказывает соседям, что «невестка отобрала сына». Мне передала Лариса Михайловна — мать Анжелы. Позвонила, извинилась. Сказала: «Вера, я не знала, что Галина это затеяла. Анжелочка мне рассказала. Простите нас». Я сказала «ничего» и положила трубку. Хорошая женщина. Дочь воспитала нормальную — та хотя бы поняла и ушла.
Анжела — я видела — подписалась на Максима в соцсети. Максим не подписался в ответ. Но и не заблокировал. Я заметила. Промолчала. Может, не обратил внимания. А может — оставил дверцу. На всякий случай. Как ключ, который мать хранила в нашей прихожей.
Я запретила свекрови приходить без приглашения. Забрала ключ. Поставила условие — общение с внуком через меня. Может, я перегнула. Может, это не моё право — решать, когда бабушке видеть внука. Может, Максим должен был сказать всё это сам, а не я за него. Может, мне стоило промолчать и в пятый, и в шестой, и в десятый раз — как молчала одиннадцать лет.
Но она привела чужую женщину в мой дом. При мне. И сказала моему мужу: «Познакомься».
Перегнула я? Или одиннадцать лет — достаточный срок, чтобы терпение закончилось?