— Баба Зоя, а почему у Тимоши коробка такая огромная, а у меня пакетик маленький? — тихо спросила семилетняя Алиса.
Двенадцать детей, перемазанных тортом, замерли. Родители одноклассников Тимофея отвели глаза. Алиса стояла посреди гостиной, прижимая к груди дешёвый набор фломастеров за триста рублей. А рядом её брат, восьмилетний Тимофей, с восторгом разрывал упаковку дорогущего квадрокоптера, о котором мечтал полгода.
Зоя Александровна, статная женщина с идеальной укладкой, даже бровью не повела. Она поправила очки и с ледяным, медицинским спокойствием, громко, чтобы слышали все, ответила:
— Потому что, Алисочка, у Тимоши сегодня день рождения. Он — именинник. А у тебя праздника нет. Нельзя быть жадной и завистливой, девочка. Нужно уметь радоваться за брата.
Лена, мать детей, почувствовала, как кровь прилила к лицу. Ей захотелось вышвырнуть этот треклятый квадрокоптер в окно. Но она сдержалась — ради мужа, ради гостей. Она молча взяла дочь за руку и увела в спальню.
— Мама, — прошептала Алиса, когда дверь закрылась. — Бабушка меня совсем не любит?
— Любит, малыш, — соврала Лена, глотая ком в горле. — Просто бабушка... она не умеет любить одинаково.
Лена вернулась к гостям с приклеенной улыбкой. Но внутри у неё щёлкнул предохранитель. Шесть лет она терпела. Шесть лет она проглатывала эти «мелочи». Но сегодня Зоя Александровна перешла черту.
Вечером, когда гости разошлись, а дети, уставшие и сытые, смотрели мультики, Лена зашла на кухню. Зоя Александровна невозмутимо пила чай, отставив мизинец. Максим, муж Лены, виновато тёр тарелку у раковины.
Лена села напротив свекрови.
— Зоя Александровна, — начала она тихо, но твёрдо. — Я вас очень прошу. Никогда больше не делайте такой чудовищной разницы между детьми. Алисе семь лет. Она не понимает цен, но она прекрасно видит отношение. Это жестоко.
Зоя Александровна медленно поставила чашку на блюдце. Звякнул фарфор. Она посмотрела на невестку поверх очков так, как смотрела на санитарок, плохо помывших пол.
— Лена, давай начистоту, — голос свекрови был ровным, без единой лишней эмоции. — Я подарила Тимоше — своему внуку — то, что посчитала нужным. Это деньги моего мужа, царство ему небесное, и мои. Алисе я тоже внимание уделила, фломастеры купила, хотя, строго говоря, не обязана.
— Не обязана? — Лена почувствовала, как дрожат руки. — Она дочь вашего сына. Максим её удочерил, когда ей не было и года. Она зовёт его папой.
— Он подписал бумажку, — отрезала Зоя Александровна. — Бумажка кровь не меняет. Тимоша — мой внук. Моя порода. Глаза деда, характер отца. А Алиса... Ну что Алиса? Хорошая девочка, я не спорю. Но она чужая. И ты, Лена, это прекрасно знаешь. Не надо мне навязывать чужую генетику.
— То есть для вас она — второй сорт? — Лена встала.
— Для меня она — дочь постороннего мужчины, — Зоя Александровна даже не пошевелилась. — И не надо делать из меня монстра. Я просто называю вещи своими именами. Я не буду притворяться и любить чужого ребёнка так же, как родную кровь.
Лена повернулась к мужу. Максим замер с полотенцем в руках, глядя то на мать, то на жену. Вид у него был жалкий.
— Максим, ты слышишь? — спросила Лена. — Твоя мать только что сказала, что твоя дочь — никто. Ты будешь молчать? Опять?
Максим открыл рот, но Зоя Александровна его опередила:
— Не дави на сына. Отец его, хирург от бога, меня бы понял. Мы с ним всю жизнь положили, чтобы род сохранить, чтобы фамилию достойную передать. А ты хочешь всё смешать в одну кучу.
— Мам... — выдавил Максим.
— Что «мам»? — оборвала она. — Правду слышать неприятно? Привыкай.
Лена посмотрела на мужа. В его глазах она увидела привычный страх перед матерью. Тот самый страх, из-за которого он шесть лет просил её «потерпеть» и «быть мудрее».
— Если вы не способны принять обоих, — сказала Лена ледяным тоном, — значит, вы не увидите никого. Ноги вашей здесь больше не будет.
Зоя Александровна усмехнулась, вставая и поправляя жакет:
— Ты мне внука запретишь видеть? Не смеши. Максим не позволит.
Она вышла из кухни, даже не попрощавшись. Дверь хлопнула. Максим так и остался стоять с тарелкой в руках.
Ночью Лена не спала. Она устроилась на диване в коридоре, листая фотографии в телефоне. Всё сходилось. Шесть лет унижений выстроились в чёткую картину.
Вот прошлый Новый год: Тимофей с огромным конструктором, Алиса с шоколадкой.
Вот дача: на стене портреты Тимофея в золочёных рамках. Алисы нет нигде.
Вот фото с утренника, которое скинула учительница: Зоя Александровна держит Тимофея на коленях, обнимает. Алиса сидит рядом на приставном стульчике, сложив ручки. Смотрит на них.
В этом взгляде семилетней девочки не было обиды. Там было смирение. Она привыкла быть «рядом», но не «вместе».
Лена поняла: если это не остановить сейчас, Алиса вырастет с дырой в душе. Она всю жизнь будет чувствовать себя лишней, недостойной любви.
Утром Лена растолкала мужа.
— Вставай. Мы едем к твоей матери.
Максим сонно заморгал:
— Лен, давай потом... Она остынет...
— Нет, — Лена сдёрнула с него одеяло. — Я шесть лет слушала твоё «давай потом». Хватит. Вчера она при всех унизила твою дочь. Если ты сейчас не встанешь и не поедешь со мной, если ты не защитишь Алису — я заберу детей и уйду. Это не угроза, Максим. Это факт.
Максим посмотрел на жену. Он никогда не видел её такой. В её глазах не было истерики, только стальная решимость. Он молча встал и начал одеваться.
Зоя Александровна открыла дверь не сразу. Увидев сына с невесткой на пороге в одиннадцать утра воскресенья, она поджала губы:
— Явились. Делегация.
Она не предложила чаю, не пригласила сесть. Они остались стоять в прихожей.
— Мама, — начал Максим. Голос его дрожал, но он смотрел матери в глаза. — Нам надо поговорить. Вчера ты сказала, что Алиса — чужая.
— Я сказала правду, — Зоя Александровна скрестила руки на груди. — И не собираюсь отказываться от своих слов ради твоего спокойствия.
— Алиса — моя дочь, — твёрдо сказал Максим. — Я менял ей памперсы. Я учил её говорить. Она зовёт меня папой. Другого отца у неё нет. И если ты не принимаешь её — ты не принимаешь меня.
Зоя Александровна скривилась:
— Красивые слова. Жена текст написала? Максим, очнись. У неё есть биологический отец. Где он? Пусть он ей подарки дарит. А я бабушка Тимофея. Я хочу, чтобы моё наследство, всё, что мы с отцом нажили, досталось родной крови.
— Наследство? — переспросил Максим.
— Да, наследство! — Зоя Александровна резко развернулась и ушла в спальню.
Через минуту она вернулась с плотным конвертом.
— Раз уж у нас такой разговор пошёл... Вот. Смотри.
Она вытащила документ с гербовой печатью.
— Это завещание. Я составила его два года назад. Четырёхкомнатная квартира, дача, гараж, счета — всё отписано Тимофею. Единолично. Алисе — ни копейки. Это справедливо. Имущество нашей семьи должно остаться в семье.
Лена ахнула. Максим взял бумагу. Пробежал глазами. В строчках сухим юридическим языком было прописано то, что мать твердила годами: один ребёнок достоин всего, второй — ничего.
— Ты серьёзно? — тихо спросил он. — Ты два года назад, за моей спиной, разделила моих детей?
— Я защитила интересы внука, — гордо вскинула голову Зоя Александровна. — Потому что знала: эта твоя... жена... рано или поздно захочет оттяпать кусок для своей дочери. Теперь всё официально. Либо ты принимаешь это, либо...
— Либо что? — перебил Максим.
Пауза затянулась. Было слышно, как за окном гудит улица. Максим медленно сложил завещание и положил его на тумбочку. Потом достал телефон. Набрал номер и включил громкую связь.
— Алло, пап? — раздался звонкий голос Алисы.
— Пап, ты где? — тут же вклинился Тимофей.
Зоя Александровна замерла.
— Привет, родные, — сказал Максим. Голос его стал мягким, тёплым. — Я звоню сказать вам кое-что важное. Слушайте внимательно. Вы оба — мои дети. Алиса — ты моя дочь. Тимофей — ты мой сын. Я вас люблю одинаково. Сильнее всего на свете. И нет такой бумажки, нет таких денег и квартир, которые заставят меня любить кого-то из вас меньше. Вы поняли?
— Поняли, пап! — хором крикнули дети. — Мы тоже тебя любим! Приезжай скорее!
— Скоро буду. Целую.
Максим нажал отбой. И посмотрел на мать взглядом, которого она никогда у него не видела. Это был взгляд не мальчика-зайчика, а взрослого мужчины.
— Мама, — сказал он, чеканя каждое слово. — Твоё завещание — твоё дело. Можешь переписать всё на Тимофея, на фонд помощи тушканчикам или сжечь. Мне плевать. Но запомни: пока ты делишь моих детей на сорта, ты не увидишь ни одного из них.
— Ты... ты не посмеешь, — прошептала Зоя Александровна, хватаясь за сердце. — Я бабушка! Я в суд подам!
— Подавай, — спокойно ответил Максим. — Но пока ты не научишься уважать мою дочь так же, как моего сына — ноги твоей в моём доме не будет. Ни на дни рождения, ни на Новый год. Я отец. И это моё решение. Пошли, Лена.
Он взял жену за руку, и они вышли. Дверь захлопнулась, отрезая их от прошлого.
В машине они долго молчали. Лена вела автомобиль, Максим смотрел в окно на серые улицы Ростова.
— Ты как? — спросила Лена, сворачивая к дому.
— Странно, — ответил Максим, потирая лицо. — Мне тридцать девять лет. И я впервые сказал ей «нет». Знаешь, что самое жуткое?
— Что?
— Мне стало легче. Будто плита с плеч упала. Я всегда боялся её обидеть, боялся расстроить. Думал, это сыновний долг. А оказалось, я просто позволял ей ломать нашу жизнь.
Он повернулся к Лене и взял её за руку. Его ладонь была горячей.
— Прости меня. За эти шесть лет. За то, что был тряпкой. За то, что Алиса вчера расстроилась.
— Ты всё исправил, — улыбнулась Лена, и по её щеке покатилась слеза. — Сегодня ты всё исправил.
Они подъехали к подъезду. Дети гуляли во дворе с няней. Увидев машину, они бросились навстречу. Алиса с разбегу запрыгнула Максиму на руки, обхватила шею ручонками.
— Папа! А почему ты нам это по телефону сказал? Мы и так знаем, что ты нас любишь!
Максим прижал её к себе, зарываясь носом в пушистые волосы.
— Я знаю, малыш. Это я... бабушке объяснял.
— А бабушка поняла? — серьёзно спросил Тимофей.
Максим посмотрел на Лену.
— Надеюсь, сынок. Надеюсь.
В четырёхкомнатной квартире не было ни звука. Зоя Александровна стояла у закрытой двери. В ушах всё ещё звенел голос сына: «Ты не увидишь ни одного из них».
Она прошла в комнату. Открыла ящик комода. Там, среди старых квитанций и документов, лежала самодельная открытка. Криво вырезанное сердечко, следы клея. И подпись печатными буквами: «Бабе Зое. Я тебя люблю. Алиса».
Эту открытку Алиса подарила ей три года назад на Восьмое марта. Зоя Александровна тогда сухо сказала «спасибо» и сунула её в дальний ящик. Тимофею в тот день она купила железную дорогу, а Алисе не подарила ничего.
Она взяла открытку в руки. Картон был тёплым и шершавым.
Зоя Александровна подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела старая, одинокая женщина в пустой квартире, набитой дорогими вещами.
Она взяла телефон. Набрала номер сына.
Длинный гудок. Второй. Третий.
«Абонент временно недоступен или не хочет с вами разговаривать».
Она нажала отбой.
Посмотрела на конверт с завещанием на тумбочке — документ, который должен был стать её триумфом, её способом контроля. Теперь это была просто бумага. Никчёмная, как и её гордость.
Зоя Александровна опустилась в кресло мужа. Впервые за много лет она заплакала. Не от обиды, а от страшного, холодного осознания: она выиграла войну за чистоту крови, но проиграла семью.
Кровь — это биология. Семья — это выбор. И самое страшное — когда человек понимает разницу только тогда, когда в его огромной квартире становится слишком тихо.