Звук поворачивающегося в замке ключа резанул по нервам.
Юля замерла с расческой в руке. Алиса, сидевшая на табуретке, ойкнула — мама от неожиданности дернула спутанную прядь.
— Тише, зайка, сейчас распутаем, — прошептала Юля, но сердце уже ухнуло куда-то вниз.
Четверг. Семь вечера. Денис обычно приходит позже. А если приходит раньше — значит, что-то случилось.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Денис. Вид у него был такой, словно он нашкодивший школьник, которого сейчас вызовут к доске. Он старательно смотрел куда угодно, только не на жену.
А за его спиной в проеме возникла массивная фигура в бежевом плаще.
Раиса Федоровна. В одной руке — пухлая сумка, в другой — пластиковая переноска, из которой доносилось душное, требовательное мяуканье. Рядом стояли два чемодана.
— Юль, — быстро, почти скороговоркой выпалил Денис, не разуваясь. — Мама поживет у нас немного. У нее трубу прорвало, квартиру заливает. Пока ремонт, то да сё... побудет здесь.
Юля медленно опустила расческу.
В тесной прихожей их однокомнатной квартиры сразу стало нечем дышать.
— Бабушка! Мурзик! — Алиса соскочила с табуретки и бросилась в коридор.
Раиса Федоровна величественно вплыла в квартиру, едва не задев плечом вешалку. Окинула взглядом узкий коридор, ободранные котом обои (их котом, не Мурзиком) и вздохнула так, будто попала в вагон плацкарта.
— Тесновато, конечно, — вместо «здравствуй» произнесла она. — Ну ничего, в тесноте, да не в обиде. Потерпим. Денисочка, а чемоданы куда? В комнату неси, здесь же не развернуться.
Юля шагнула к мужу. Схватила его за рукав куртки, затащила глубже в кухню, пока свекровь ворковала с внучкой.
— Ты мог предупредить? — прошипела она.
— Я звонил! — Денис наконец поднял глаза. В них плескалась защита пополам с раздражением. — Ты не брала трубку.
Юля выхватила телефон из кармана домашних штанов. Экран горел уведомлением: «Один пропущенный». Двадцать минут назад.
— Один раз, Денис. Один звонок за двадцать минут до того, как ты привез мать с чемоданами в нашу однушку. Это не обсуждение. Это уведомление по факту.
— У матери потоп, Юля! — голос мужа стал громче. — Там вода по щиколотку, наверное. Что мне ей сказать? «Мама, ночуй на лавочке, потому что Юля трубку не взяла»? Ты серьезно сейчас?
— Я серьезно спрашиваю: где она будет спать? — Юля обвела рукой кухню в шесть квадратных метров. — Мы втроем еле помещаемся.
— На диване. Мы с тобой на кровати, Алиса на своей раскладушке. Мама на диване. Влезем. Не сахарные.
Из комнаты донесся голос Раисы Федоровны. Громкий, поставленный голос бывшего завуча:
— Денис, я все слышу. Если я тут лишняя — так и скажите. Я к Нине поеду. У нее хоть двушка, и люди гостеприимные.
Денис дернулся, как от удара хлыстом. Посмотрел на жену тяжелым, злым взглядом:
— Видишь? Довольна? Мать в слезы вогнала.
Он развернулся и пошел в комнату успокаивать маму.
Юля осталась стоять на кухне. В раковине лежала недомытая тарелка, а в душе поднималась холодная, темная волна.
К девяти вечера квартира перестала быть домом. Она превратилась в оккупированную территорию.
Раиса Федоровна «обустраивалась». За сорок минут она успела выпустить Мурзика, который тут же по-хозяйски запрыгнул на супружескую кровать (Юля молча сглотнула). Перевесила полотенца в ванной, потому что «так удобнее». И переставила чайник на другую сторону столешницы.
— Вы что, из пакетиков пьете? — ее голос гремел на всю квартиру. — Денис, ты же на нормальном чае вырос! Листовом! Неужели сложно заварить?
Юля сидела за столом и кормила Алису. Дочка ковыряла ложкой овсянку.
Раиса Федоровна подошла, заглянула в тарелку через плечо Юли.
— Это что, из пачки каша? Быстрорастворимая?
— Это обычная овсянка, Раиса Федоровна, — Юля старалась держать голос ровным, хотя внутри все дрожало.
— Обычная — это которую варят двадцать минут на молоке, потом томят под крышкой. А это — химия. Клейстер. Ты ребенка этим кормишь? Неудивительно, что она у вас бледная такая.
Свекровь решительно отодвинула Юлю бедром и открыла кухонный шкафчик.
— Дай-ка я сама сварю. Господи... а крупы-то где? Тут же голые полки. Одни макароны да хлопья. Что вы вообще едите? Денис поэтому такой худой?
— Мы едим нормально, — Юля встала. Стул с противным скрежетом проехал по полу. — Пожалуйста, не надо. Алиса доест и пойдет спать. Ей завтра в садик.
Раиса Федоровна даже не посмотрела на невестку. Она наклонилась к внучке:
— Алисочка, бабушка завтра сварит тебе настоящую кашку. Вкусную, с маслицем. Не эту бурду.
Алиса подняла наивные глаза:
— Мам, а бабушкина каша правда вкуснее?
Юля почувствовала, как ногти впиваются в ладони.
Полдесятого. Алиса наконец уснула. Мурзик развалился на подушке Дениса и храпел.
Юля стояла в ванной. Чужое огромное полотенце висело на ее крючке. Чужая зубная щетка торчала в ее стакане. Чужие растоптанные тапки стояли у двери.
Стены крошечной квартиры сжимались, давили на виски. Ей не было места в собственном доме.
Она вышла в комнату.
Раиса Федоровна лежала на диване в своем цветастом халате. Работал телевизор. Громко. Шла какая-то передача про здоровье, где ведущие кричали о пользе уринотерапии.
— Раиса Федоровна, — тихо позвала Юля. — Можно потише? Алиса спит.
Свекровь не повернула головы.
— Я еле слышу, куда тише-то? У меня слух плохой, возрастное.
Юля молча взяла пульт и убавила звук на десять делений.
Свекровь поджала губы, лицо ее стало каменным.
— Ну выключи совсем. Чего уж там. Буду сидеть в тишине, как наказанная, раз я вам мешаю.
— Можно в наушниках, — предложила Юля. — У Дениса есть большие, удобные.
— Я наушники не ношу! — голос свекрови взлетел вверх. — У меня от них давление скачет и голова болит! Денис! Денис, скажи жене, что мать не глухая и не собака, чтобы в наморднике сидеть!
Денис вышел из кухни, где прятался в телефоне. Вид у него был замученный.
— Юль, ну правда. Ну не убьет же тебя телевизор на полчаса. Мама привыкла так.
Юля посмотрела на мужа. Долго. Внимательно. Как будто видела его впервые за десять лет.
— Денис. На одну минуту. На кухню.
Она вышла, не оглядываясь. Денис поплелся следом, прикрыв дверь в комнату.
— Юля, не начинай...
— Это моя квартира тоже, — зашептала она, и этот шепот был страшнее крика. — Напополам. Мы в ипотеку влезли, я плачу ровно половину со своей зарплаты.
— И что?
— А то, что ты привез свою мать без моего согласия. Она за два часа переставила мне кухню, обозвала еду моего ребенка помоями, захватила телевизор — и ты каждый раз встаешь на ее сторону. Каждый. Чертов. Раз.
— Она моя мать, Юля! — Денис перешел на громкий шепот. — У нее беда! У нее потоп! Что ты предлагаешь? Выгнать ее?
— Я предлагаю, чтобы ты хотя бы один раз в жизни сказал ей: «Мама, это Юлин дом тоже, веди себя как гостья, а не как хозяйка». Один раз, Денис! Можешь?
— Она не гостья. Она семья.
— А я? Я кто? Прислуга? Инкубатор для внучки? Соседка, которая платит ипотеку?
Денис молчал. Отводил глаза. Изучал узор на линолеуме.
— Вот, — горько усмехнулась Юля. — Вот этого молчания я и боялась больше всего.
Она вернулась в комнату.
Раиса Федоровна уже выключила телевизор. Она сидела на диване с телефоном у уха и разговаривала. Громко. Не стесняясь.
— ...Ой, Нина, ну что тебе сказать. Живут как нищие студенты. Однушка, повернуться негде. Каша из пачки, представляешь? Ребенок на какой-то раскладушке кривой. Невестка — на стенку лезет, что я приехала. Ходит, зыркает, как будто я к чужим людям влезла, а не к родному сыну.
Юля застыла в дверях.
— Да, да... Нормальной еды нет, в холодильнике мышь повесилась. Денис похудел, осунулся, я тебе говорю, он плохо ест... Жалко парня.
Раиса Федоровна видела Юлю. Она смотрела ей прямо в глаза и продолжала говорить.
Это был не разговор с подругой. Это была декларация войны.
Юля подошла. Села на край кровати, напротив дивана. И стала ждать.
Свекровь, не выдержав пристального взгляда, скомкала разговор:
— Ладно, Нина, потом. Тут надзиратели пришли.
Она повесила трубку и вызывающе вздернула подбородок:
— Что?
Юля говорила спокойно. Но от этого спокойствия Денис, стоявший в дверях, сделал шаг назад.
— Раиса Федоровна, сейчас я скажу вам все, что копила четыре года. У вас нет потопа.
Свекровь моргнула. Рот ее слегка приоткрылся.
— У вас в ванной подтекает смеситель. Денис проболтался мне в машине, когда мы ехали с дачи месяц назад, что надо бы заехать починить. Подтекающий смеситель — это вызов сантехника за пятьсот рублей, а не два чемодана и кот.
— Ты... — начала Раиса Федоровна, и шея ее пошла пятнами.
— Вы приехали сюда не потому, что вам негде жить, — перебила Юля. — Вы приехали, потому что вам одиноко. И вместо того чтобы сказать по-человечески: «Дети, мне тоскливо, можно я побуду с вами пару дней?» — вы устроили спектакль с потопом. Чтобы мы не могли отказать. Чтобы заставить нас.
Тишина в комнате стала абсолютной. Было слышно, как тикают часы.
— Что ты несешь? — прохрипела свекровь. — Денис! Ты слышишь, что она говорит?
Юля повернулась к мужу.
— Расскажи маме правду, Денис. Или я расскажу.
Денис стоял белый как мел.
— Юля, не надо...
— Расскажи. Ей. Правду. Сейчас.
Денис сглотнул. Посмотрел на мать, потом на жену. И его прорвало.
— Мам... Юля права.
Раиса Федоровна вздрогнула.
— Я звонил соседу Толику, пока поднимался по лестнице, — быстро, захлебываясь словами, говорил Денис. — Он сказал — у тебя сухо. Ничего не течет. Просто кран капает.
Раиса Федоровна резко поднялась с дивана:
— Ты проверял за мной?! Ты, мой сын, звонил соседям проверять родную мать?!
— Потому что ты врешь, мама! — закричал Денис. — Это третий раз за год! В марте у тебя «сломался замок, дверь не закрывается». В июне — «отключили газ, боюсь взорваться». Теперь — потоп. И каждый раз — чемоданы. Каждый раз — ты у нас на неделю. Каждый раз — скандал с Юлей.
Мне надоело! Мне надоело быть буфером между вами! Мне тридцать пять лет, а я чувствую себя на пятьдесят!
Раиса Федоровна села обратно. Тяжело, грузно. Как будто из нее вынули стержень, на котором держалась вся ее спесь.
Плечи опустились, лицо сразу постарело лет на десять.
Она молчала минуту. Потом тихо, совсем другим, скрипучим голосом спросила:
— А что мне делать?
Она смотрела в пол.
— Позвонить и сказать — заберите меня, мне одной страшно? Признаться, что я стены считаю по вечерам? Что я с котом разговариваю, потому что больше не с кем?
Она подняла глаза на сына.
— Ты мне звонишь раз в три дня, на бегу. «Мам, все нормально, жив-здоров, целую» — и гудки. Олег Палыч из соседней квартиры умер в сентябре. Нина — у нее свои внуки, дача, муж. Я сижу в этой двушке одна.
И единственное мое развлечение — придумать, как приехать к сыну так, чтобы не унижаться и не проситься. Вот и придумываю потопы.
Юля слушала.
Злость, которая кипела в ней еще минуту назад, вдруг исчезла. Исчезла бесследно, оставив место странной, щемящей жалости.
Перед ней сидела не властная свекровь, не захватчица. Перед ней сидела одинокая старая женщина, которая сочиняет аварии, лишь бы просто побыть рядом с живыми людьми.
И это было самое страшное, что Юля слышала в своей жизни.
Юля встала и молча вышла из комнаты.
Раиса Федоровна дернулась, посмотрела на сына и зашептала:
— Вот, обиделась. Сейчас вещи мои к двери вынесет. Говорила я тебе...
Но Юля вернулась.
В руках она несла поднос. На нем стояли три чашки и пузатый заварочный чайник с синим ободком. Керамический, старый.
Она поставила поднос на тумбочку у дивана.
— У вас же нет заварочного... — растерянно пробормотала Раиса Федоровна.
— Есть. На верхней полке, в глубине. Я его прятала, потому что он не вписывается в интерьер. Мне его мама подарила, еще советский. Но чай в нем хороший заваривается.
Юля разлила чай. Темный, ароматный. Не из пакетиков.
Села на кровать напротив свекрови. Взяла свою чашку.
— Раиса Федоровна. Вот вам правила.
Свекровь напряглась, ожидая удара.
— Это не мои условия, это правила нашего дома. Вы можете приезжать к нам. Каждую субботу. Без чемоданов и без потопов. Просто так. Звоните в пятницу вечером. Приезжайте к двенадцати, Алиса как раз просыпается, она вас любит. Варите ей свою кашу — я не против, правда. Можете забирать ее из садика по средам, мне это реально помогло бы с работой.
Мне. Помогло. Слышите?
Раиса Федоровна часто заморгала. Ее рука потянулась к чашке.
— Но, — Юля сделала паузу. — Вы не переставляете мою кухню. Вы не звоните Нине обсуждать, как мы живем. И когда вы приходите в мой дом — вы помните, что это мой дом. Не Дениса, не ваш. Наш общий.
Если вам одиноко — говорите прямо. «Юля, мне одиноко». Три слова. Я не зверь. Я никогда не была зверем. Я просто не выношу, когда мной манипулируют и держат за дуру.
Договорились?
Раиса Федоровна поднесла чашку к губам. Руки ее мелко дрожали, чай пролился на блюдце. Она сделала глоток. Молчала долго.
Потом провела пальцем по синему ободку чайника.
— Хороший чайник. Ленинградский фарфоровый завод?
— Да. Маме на свадьбу дарили в восемьдесят пятом.
— У моей матери такой же был. Точно такой. С синим ободком. Я его разбила, когда мне семь лет было. Ох и попало мне тогда...
Она вздохнула. Поставила чашку. Посмотрела на Юлю — прямо, открыто, без привычного прищура.
— Ты хорошая мать, Юля. Алиса — хорошая, добрая девочка. Это не от каши зависит. Это от тебя.
Юля опустила глаза, пряча лицо за паром от чая. Горло перехватило. Плакать при свекрови она себе не позволяла никогда, но сейчас слезы стояли так близко.
Денис стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел на двух своих женщин, которые пили чай в половине одиннадцатого вечера в тесной однушке в спальном районе.
Мурзик спрыгнул с подушки, подошел к Юле и требовательно боднул ее головой в колено. Юля, не глядя, почесала его за ухом.
— Он тебя выбрал, — неожиданно мягко сказала Раиса Федоровна. — Мурзик. Он чужих не любит. Сразу шипит. А к тебе пошел.
Юля подняла глаза.
— Может, я не чужая?
Свекровь помолчала, глядя на кота, который урчал как трактор под рукой невестки.
— Может.
Это было не «прости». Не «я была неправа». Это было всего лишь одно слово. Но после четырех лет холодной войны это «может» весило больше, чем любые извинения.
За окном горели фонари, шумела Москва. В квартире было тесно: на раскладушке сопел ребенок, на диване громоздились чемоданы с ненужными вещами, в проходе стоял муж.
Но впервые за четыре года им всем хватило места.