– Лен, выручи десятку до зарплаты. Прям край.
Голос Димки в трубке – привычный, чуть виноватый, чуть торопливый. Как всегда. Как каждый раз. Как двадцать второго числа каждого месяца уже третий год.
Я стояла в аптеке. В руке – рецепт, в другой – телефон. Маме выписали новое лекарство от давления – тысяча четыреста за упаковку на месяц. Я приехала после работы, очередь из трёх человек, кассирша медленно пробивает.
– Дим, у меня сейчас неудобно.
– Лен, я серьёзно, дотянуть не могу. Коммуналку не заплатил, долг висит. Через неделю зарплата, отдам сразу. Прям железно.
Железно. Я это слово слышала тридцать один раз. Я знаю точную цифру, потому что записываю. Привычка – не бухгалтерская, я не бухгалтер, я учитель начальных классов. Просто в какой-то момент начала записывать, потому что перестала верить своей памяти. Казалось – ну, пять-шесть раз, ну, может, десять. Открыла заметки – тридцать один.
Тридцать один раз «до зарплаты». Тридцать один раз «отдам через неделю». Тридцать один раз – ни копейки назад.
Десять тысяч в месяц. Тридцать один месяц. Триста десять тысяч рублей.
Триста десять тысяч. Я учитель, зарплата – тридцать восемь тысяч. Это восемь моих зарплат. Восемь месяцев моей жизни – в Димкин «край».
– Дим, ты мне должен. Много.
– Лен, я знаю, я всё помню. Разберусь, отдам. Но сейчас – прям никак. Коммуналка горит, отключат.
Коммуналка горит. В прошлом месяце горела. И в позапрошлом. И год назад, и два. Коммуналка у Димки горит всегда. При этом он работает автоэлектриком в сервисе, зарплата – сорок пять тысяч. На пять больше моей. Живёт один, в однокомнатной по соцнайму – семь тысяч коммуналки. Машина – старая, но на ходу. Ни жены, ни детей, ни кредитов. Сорок пять тысяч на одного. И каждый месяц – «Лен, выручи десятку».
Куда уходят деньги – я знала. Не сразу, не с первого раза. Но к концу первого года стала замечать. В соцсетях – фото из бара, каждую пятницу. «С пацанами расслабляемся». Пиво, закуски, бильярд. Суббота – рыбалка, снасти новые, палатка. Воскресенье – картинг, «гоняли с Серёгой, красота». Понедельник – похмелье. Пятница – снова бар.
Я подсчитала как-то – из любопытства, по его же фото. Бар – три-четыре тысячи за вечер, четыре пятницы в месяц – двенадцать-шестнадцать тысяч. Рыбалка, картинг, снасти – ещё пять-семь. Итого двадцать тысяч в месяц на развлечения. Из сорока пяти. Минус семь коммуналка, минус десять еда. Остаётся восемь. А ему нужно – сорок пять. Вот и «Лен, выручи десятку».
Я – его старшая сестра. Мне тридцать шесть, ему тридцать два. Мы выросли вдвоём, без отца – папа ушёл, когда Димке было четыре. Мама работала на двух работах. Я нянчила Димку с девяти лет – кормила, уроки проверяла, в сад водила. Когда мама заболела – я была в десятом классе. Димка – в шестом. Я готовила, стирала, возила маму в больницу. Мама выжила, слава богу, но с тех пор – давление, таблетки, диспансер.
Димку я вырастила. Не формально – буквально. Мама говорит: «Лена ему вместо матери была». И Димка это знает. И пользуется.
Первый раз он попросил три года назад. Позвонил в десять вечера, голос дрожит: «Лен, меня уволят, если не выйду завтра на смену, а у меня бензин кончился и денег ноль, выручи пятёрку, утром заправлюсь». Я перевела. Пять тысяч. Он вышел на смену. Не уволили. Деньги не вернул. Я не напомнила – пять тысяч, брат, ерунда.
Через месяц – десять. «Лен, за квартиру задолженность, отключат горячую воду». Перевела. Не вернул. Ещё через месяц – десять. «Лен, зуб раскрошился, надо коронку, без неё есть не могу». Перевела.
И так – каждый месяц. Без пропусков. Двадцать второе-двадцать пятое число – звонок. Голос виноватый, но не слишком. Причина – каждый раз новая, каждый раз убедительная. Коммуналка, зуб, штраф, ремонт машины, сломался телефон, залили соседи, задержали зарплату. Тридцать одна причина за тридцать один месяц.
Я учитель начальных классов. Тридцать восемь тысяч. Минус коммуналка моей двушки – девять тысяч. Минус мамины лекарства – три-четыре в месяц, я плачу, она не тянет. Минус продукты – восемь-девять. Минус проездной, телефон, интернет. Остаётся семь-восемь тысяч. На одежду, на бытовое, на «непредвиденное». И из этих семи-восьми – десять Димке.
Не сходится? Правильно. Не сходится. Потому что я каждый месяц влезала в минус. Кредитная карта – лимит тридцать тысяч. Я пользовалась грейс-периодом – снимала десятку, переводила Димке, возвращала до конца льготного срока из следующей зарплаты. Каждый месяц. Круговорот. Колесо. Хомяк в барабане.
Я перестала покупать себе одежду полтора года назад. Одни и те же джинсы, три водолонки, рабочий пиджак – он уже блестит на локтях, но новый стоит четыре тысячи, а четыре тысячи – это почти половина Димкиной десятки. В отпуск я не ездила три года. Ни разу. Каникулы – дома, с мамой, на диване. Мама говорит: «Леночка, тебе надо отдохнуть, поезжай куда-нибудь». На что, мам? На Димкину «зарплату», которая будет «через неделю, железно»?
Я пыталась отказывать. Трижды. Первый раз – год назад.
– Дим, у меня нет десяти тысяч.
Пауза. Потом – голос, другой, не виноватый. Обиженный.
– Лен, серьёзно? Я же брат. Мне реально плохо. Ты единственная, кому я могу позвонить.
Единственная. Это слово – его козырь. Мама – на пенсии, не может. Отца нет. Друзья – «не будешь же у пацанов просить». Я – единственная. И он знает, что я это знаю. И знает, что я не откажу. Потому что я растила его. Потому что нянчила. Потому что кормила с девяти лет.
Я перевела. Двадцать четвёртый раз.
Второй раз – полгода назад.
– Дим, ты мне должен уже двести сорок тысяч.
– Лен, я знаю. Я всё помню. Я отдам, когда выровняюсь. Сейчас прям никак. Штраф пришёл за парковку, три тысячи, плюс коммуналка.
– Дим, ты тратишь двадцать тысяч в месяц на бары и рыбалку. Я вижу по фото. Может, сначала вернуть мне, а потом – бар?
– Лен, ты мне что, жить запрещаешь? Я работаю, пашу, имею право отдохнуть.
Имеет право. На мои деньги. Он имеет право отдыхать – а я имею право ходить в пиджаке с блестящими локтями и не ездить в отпуск.
Я перевела. Двадцать седьмой раз.
Третий раз – три месяца назад. Мамин день рождения. Шестьдесят один год. Я скинулась – подарила ей плед и набор хорошего чая, две тысячи восемьсот. Димка – ничего. Пришёл с пустыми руками. Маме сказал: «Мам, подарок будет позже, зарплату задержали». Мама кивнула, обняла. Потом, когда Димка ушёл, сказала мне тихо: «Леночка, он такой же, как отец. Обещает и не делает».
Такой же, как отец. Мама сказала это без злости – устало. Как говорят о погоде, которая не изменится.
В тот вечер Димка выложил в соцсети фото: бар, пиво, «пятничный вайб». Мамин день рождения – среда. В пятницу – бар. На маму – ничего. На бар – есть.
Я позвонила ему.
– Дим, ты маме даже коробку конфет не купил. У неё день рождения был.
– Лен, я же сказал – подарок будет. Позже.
– Позже – это когда? Ты мне тридцать один раз говорил «позже». Триста десять тысяч, Дим.
– Лен, опять ты считаешь.
– Да, считаю. Потому что ты не считаешь. Ты тратишь двадцать тысяч на бары и просишь у меня десять на коммуналку. Каждый месяц. Три года.
– Я верну.
– Когда?
– Когда выровняюсь.
– Дим, ты три года «выравниваешься». Каждый месяц. Триста десять тысяч. Ты хоть раз вернул хоть рубль?
Молчание. Долгое.
– Лен, ты жёсткая стала. Раньше другая была.
– Раньше я не ходила в одних джинсах два года. И маме на лекарства хватало.
Он бросил трубку.
Через три дня – смс: «Лен, прости, я не хотел обидеть. Но мне реально нужна десятка. Прям край. Отключат свет».
Я перевела. Тридцатый раз.
Вчера было двадцать второе. Звонок. Десять вечера. Знакомый голос.
– Лен, выручи десятку до зарплаты.
Я стояла в аптеке. Мамино лекарство – тысяча четыреста. В кошельке – три тысячи двести до конца месяца. Из них тысячу четыреста – на лекарство. Останется тысяча восемьсот. На восемь дней. Двести двадцать пять рублей в день. На еду, на проезд, на всё.
И Димка просит десятку. Тридцать первый раз.
– Нет, – сказала я.
Пауза.
– Что?
– Нет, Дим. Не дам.
– Лен, ты серьёзно? Мне свет отключат!
– Дим, у меня три тысячи двести до зарплаты. Тысячу четыреста – маме на лекарство. Я стою в аптеке. У меня остаётся тысяча восемьсот на восемь дней. У меня нет десяти тысяч.
– Займи. Ты же с кредитки берёшь, я знаю.
Он знает. Он знает про кредитку. Откуда – не важно, может, видел уведомление, может, догадался. Он знает, что я залезаю в минус ради его «десятки». И говорит – «займи».
– Нет, Дим. Хватит. Триста десять тысяч. Тридцать один раз. Ни одного возврата. Три года.
– Лен, ты же сестра. Ты меня вырастила. Ты единственная, кому я могу позвонить.
Единственная. Козырь. Тот самый. Я слышала его тридцать один раз. И тридцать раз он срабатывал. Потому что да – я единственная. Потому что я нянчила его с девяти лет. Потому что кормила, проверяла уроки, водила в сад. Потому что мама говорит «Лена ему вместо матери». Потому что у него нет никого, кроме меня.
Но у меня три тысячи двести. И пиджак с блестящими локтями. И три года без отпуска. И мамины лекарства, которые я оплачиваю, потому что Димка не может – у Димки «край».
– Дим, я не дам. И больше не дам. Никогда. Хватит.
– Лен!
– Подожди. Послушай. Ты зарабатываешь сорок пять тысяч. Больше меня. У тебя нет детей, нет кредитов. У тебя одна квартира на соцнайме – семь тысяч коммуналки. Еда – десять. Итого семнадцать. Остаётся двадцать восемь. Двадцать восемь тысяч, Дим. Двадцать из них ты тратишь на бары, рыбалку и картинг. Я это вижу каждую неделю в твоих соцсетях. Ты выкладываешь фото с пивом в пятницу и звонишь мне за деньгами в понедельник. Три года.
– Лен, ты мне жить будешь указывать?
– Нет. Живи как хочешь. Но за свой счёт. Не за мой.
Он молчал. Я слышала фон – музыка, голоса. Он звонил из бара. В десять вечера, двадцать второго числа, с просьбой «выручи десятку» – из бара.
– Дим, ты сейчас в баре?
– Какая разница?
– Большая. Ты сидишь в баре и звонишь мне за деньгами. Мне, которая стоит в аптеке и считает, хватит ли на мамины таблетки. Вот вся разница.
– Лен, ты обиделась.
– Нет. Я устала. Три года. Триста десять тысяч. Это кончилось.
– Значит, бросаешь брата?
– Нет. Значит, перестаю быть банкоматом.
Он бросил трубку.
Я заплатила за лекарство. Тысяча четыреста. В кошельке осталось тысяча восемьсот. Вышла из аптеки. Дождь шёл – мелкий, октябрьский. Я стояла под козырьком, прижимала пакет с маминым лекарством и думала: тридцать один раз – это тридцать одна дырка, через которую утекала моя жизнь. По десять тысяч за раз. По капле.
Маме я позвонила по дороге.
– Мам, я купила твоё лекарство. Завезу завтра.
– Спасибо, Леночка. Как ты?
– Нормально, мам.
– Димка звонил?
– Звонил.
– Опять?
– Мам, я отказала.
Мама молчала. Потом сказала тихо:
– Правильно, Леночка. Давно пора.
Она это знала. Знала всё – и про десятки, и про тридцать один раз. Я не рассказывала, но мама не дура. Она видела, что я не покупаю себе одежду. Видела, что не езжу в отпуск. Видела пиджак с блестящими локтями. И молчала – потому что Димка сын, я дочь, и мамы не выбирают сторону.
Но «правильно, давно пора» она всё-таки сказала.
Прошло шесть недель. Димка не звонил три недели. Потом позвонил – но не за деньгами. Пьяный, в два ночи.
– Лен, ты меня бросила. Единственный родной человек – и бросила. Из-за денег.
– Дим, ложись спать. Поговорим завтра.
– Не хочу завтра. Хочу сейчас. Ты как мать – всё считаешь, всё помнишь. Я что, нанимался тебе должником?
– Ты не нанимался. Ты приходил. Тридцать один раз. Сам.
Он заплакал. Пьяный плач – некрасивый, мокрый, со всхлипами. Я слушала и думала: вот он, мальчик, которого я кормила с девяти лет. Которому завязывала шнурки. Которого встречала из школы. Он плачет в трубку, пьяный, одинокий. И мне больно. Но я не перевожу.
– Дим, проспись. Утром поговорим.
Утром он не позвонил. И через день. И через неделю. В соцсетях — тишина, ни фото из бара, ни рыбалки. Может, денег нет. Может, стыдно. А может — просто тишина.
Через месяц написал смс: «Лен, перевёл пять тысяч. Это начало. Прости».
Я проверила. Перевёл. Пять тысяч. Первый перевод за три года. Пять из трёхсот десяти.
Я не ответила. Не потому что злюсь. Потому что не знаю, что сказать. «Спасибо»? За пять тысяч из трёхсот десяти — спасибо? «Молодец»? Взрослому мужику тридцать два года — молодец, что вернул пять тысяч сестре?
Мама говорит — он звонил ей. Сказал: «Мам, Ленка меня отрезала». Мама ответила: «Она не отрезала. Она устала. Как и я когда-то от твоего отца».
Я купила новый пиджак. Три тысячи восемьсот. Тёмно-синий, без блеска на локтях. Надела на работу, дети сказали: «Елена Сергеевна, вы красивая!» Мне тридцать шесть. Я учитель. Я заслужила пиджак без дыр.
В декабре планирую отпуск. Маме сказала — может, на море. Три дня, бюджетно, автобусный тур. Мама заплакала. «Леночка, наконец-то. Поезжай. Ради бога, поезжай».
Я отказала брату. Назвала суммы. Сказала «хватит» — при нём, по телефону, без свидетелей, но прямо. Может, жёстко. Может, сестра не должна считать. Может, родная кровь дороже трёхсот десяти тысяч. Может, я и правда банкомат — но банкомат, который любит.
Только банкоматы не носят пиджаки с блестящими локтями. И не стоят в аптеке, считая, хватит ли на мамины таблетки.
Перегнула я? Или три года и тридцать один раз — это достаточно, чтобы сказать «хватит»?
***
Может быть интересно: