– Давай назовём её Алиной, – сказал Костя.
Он сидел на кровати в палате, держал дочку на руках – ей было четыре часа от роду, красная, сморщенная, в казённой шапочке. Я лежала после родов, ноги ватные, спина разламывается, капельница в вене. Двенадцать часов схваток, потом экстренное кесарево. Я ещё толком не пришла в себя, а он уже сидел с именем наготове.
– Алина? – переспросила я.
– Ну да. Красивое же. Алина Константиновна. Звучит.
Звучит. Я закрыла глаза. Алина. Мне это имя было знакомо. Очень знакомо. Только я не сразу вспомнила — наркоз ещё не выветрился, в голове туман. А потом вспомнила.
Алина — это бывшая Кости. Три года отношений до меня. Они расстались за полгода до нашего знакомства. Алина. Высокая, тёмные волосы, скулы. Я видела фотографии — случайно, в первый год наших отношений, листала его старый телефон в поисках адреса доставки, а нашла папку. «Алина море 2018». «Алина др». «Алина Питер».
Тогда я не устраивала сцен. Бывшая — у всех есть бывшие. Прошлое. Нормально. Я удалять не просила, сцен не закатывала. Просто закрыла папку и забыла. Ну, почти забыла.
А теперь он сидит в палате и хочет назвать нашу дочь её именем.
– Костя, – сказала я, – Алина — это имя твоей бывшей.
Он посмотрел на меня. Дочка на руках пискнула.
– Какой бывшей?
– Алины. Три года. Фотографии в телефоне. «Алина море», «Алина др».
– Жень, ты серьёзно? Это было сто лет назад! Мне просто имя нравится! При чём тут она?
При чём тут она. Я лежала, смотрела в потолок. Четыре часа назад из меня достали ребёнка. Живот разрезан, шов заклеен. И первое, что я слышу от мужа — имя женщины, с которой он три года засыпал в одной кровати.
Может, совпадение. Может, ему правда просто нравится имя. Может, я накручиваю себя после наркоза, после бессонной ночи, после двенадцати часов боли. Может быть.
Но я шесть лет замужем за этим человеком. И я знаю: Костя не забывает. Костя помнит. Он помнит её день рождения — двадцать седьмое апреля, он однажды проговорился, когда мы выбирали дату отпуска: «Только не конец апреля, у меня с этими датами плохие ассоциации». Он помнит, что она пила латте с корицей — потому что сам заказывает так же, и когда я спросила «с каких пор ты с корицей?», он замялся. Он помнит, что она хотела жить в Питере — потому что каждый раз, когда кто-то упоминает Питер, у него меняется лицо. На полсекунды. Но я вижу.
И вот он хочет назвать нашу дочь Алиной. Просто нравится имя.
– Нет, – сказала я.
– Почему?
– Потому что это имя твоей бывшей, Костя. Я не хочу каждый день звать дочь именем женщины, с которой ты жил до меня.
– Жень, это бред. Алина — распространённое имя. Тысячи Алин. Это не имеет отношения к ней.
– Тогда назови другое распространённое. Маша. Даша. Катя. Аня. Тысячи имён.
Он замолчал. Покачал дочку. Потом сказал тихо:
– Мне Алина нравится больше.
Больше. Мне стало холодно — не от капельницы, не от палаты. Изнутри.
Я не стала спорить. Не в палате, не с капельницей, не через четыре часа после кесарева. Сказала:
– Мы поговорим дома.
Он кивнул. Вроде бы согласился. Положил дочку в кроватку, поцеловал меня в лоб, ушёл.
Ночью я лежала без сна. В палате пищал чей-то монитор, за стеной плакал ребёнок. Моя дочь спала рядом — крошечная, четыре часа на земле. Безымянная. Ей нужно имя, а у меня вместо имени — чужая женщина.
Я достала телефон. Набрала в поиске: «Алина Костиков» — его фамилия. Нашла. Соцсети открыты. Тёмные волосы, скулы, длинные ноги. Живёт в Питере — всё-таки уехала. Двадцать девять лет. Не замужем. Фотографии — кафе, набережные, собака. Красивая. По-настоящему красивая, не селфи-красивая.
Последний пост — три дня назад. Цитата: «Некоторые люди остаются в сердце, даже когда уходят из жизни».
Я закрыла телефон. Положила на тумбочку экраном вниз.
Через пять дней нас выписали. Костя привёз домой, занёс люльку, разложил вещи. На кухне — цветы, на столе — торт. Он старался. Он правда хороший муж — когда не говорит имя «Алина».
В свидетельство о рождении нужно вписать имя в течение месяца. Костя ждал два дня, потом начал снова.
– Жень, мы так и не решили. Мне нравится Алина. Давай хотя бы обсудим.
– Мне нравится Варя, – сказала я.
– Варя? Серьёзно? Это бабушкино имя.
– Варвара. Красивое имя. Варвара Константиновна.
– Жень, Алина лучше звучит. Современнее.
– Костя, я же объяснила. Это имя твоей бывшей.
– Да забудь ты про бывшую! Я с тобой шесть лет! У нас ребёнок! При чём тут она?!
Он повысил голос. Дочка в люльке дёрнулась. Я взяла её на руки, прижала к себе. Маленькая, тёплая, ничья пока — ни Алина, ни Варя. Просто дочка.
– Костя, ты помнишь, когда у неё день рождения?
Он замер.
– Что?
– У Алины. Твоей Алины. Когда день рождения?
Молчание. Долгое. Потом:
– Не помню.
– Двадцать седьмое апреля. Ты сам говорил — «только не конец апреля, плохие ассоциации».
Он отвёл глаза.
– Ты латте с корицей пьёшь — как она. Ты до меня пил без.
– Жень, это просто вкус.
– Может быть. А может, ты хочешь назвать дочь её именем, потому что скучаешь. И не можешь себе в этом признаться.
Он хлопнул ладонью по столу.
– Это бред! Я люблю тебя! У нас семья! Я просто хочу красивое имя для дочери!
– Тогда назови любое другое красивое имя.
– Мне нравится Алина!
– А мне — нет. И я объяснила почему. Если тебе правда всё равно — если это правда «просто имя» — тогда тебе будет легко выбрать другое. Правда?
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Дочка сопела у меня на плече. За окном моросил дождь. Обычный апрельский вечер. Двадцать пятое. Через два дня — день рождения Алины.
Костя вышел из кухни. Я осталась с дочкой. Покачала. Понюхала макушку — молоком пахнет, теплом, чем-то новым, чего ещё нет в мире, потому что у этого маленького человека нет даже имени.
На следующий день Костя не поднимал тему. И на следующий. Три дня молчания. Я тоже молчала. Кормила, пеленала, вставала по ночам. Он помогал — купал, носил, менял подгузники. Мы работали в паре, как часовой механизм. Только не разговаривали об имени.
На четвёртый день приехала свекровь. Нина Сергеевна — женщина мягкая, не конфликтная, с Костей всегда на его стороне, но без нажима. Привезла куриный бульон и распашонки.
– Ну что, определились с именем? – спросила она, разглядывая внучку.
– Мне нравится Алина, – сказал Костя тут же. Быстро, будто ждал.
Нина Сергеевна посмотрела на сына. Потом на меня. Я молчала. Качала дочку.
– Алина? – переспросила свекровь. Лицо у неё стало странным. – Костя, ты серьёзно?
– А что?
– Ничего. Просто, – она замялась, посмотрела на меня, – просто интересный выбор.
Она знала. Свекровь знала. Она помнила Алину — ту Алину, которая три года приходила к ним на праздники, которую Нина Сергеевна называла «наша девочка». Конечно, она помнила. И она поняла. И она посмотрела на меня так, будто хотела сказать: «Женя, прости его, он дурак, но не подлый».
– Мне нравится Варвара, – сказала я.
– О, Варвара! – свекровь обрадовалась, может быть, слишком поспешно. – Варенька! Варвара Константиновна — царское имя!
Костя посмотрел на мать. На меня. На дочь.
– Вы обе сговорились?
– Никто не сговаривался, – сказала Нина Сергеевна. – Просто Варвара — хорошее имя.
Она не сказала «а Алина — плохое». Не сказала «Костя, ты идиот, это имя твоей бывшей». Она обошла. Мягко, по-свекровьи. Но я видела — она на моей стороне. Впервые за шесть лет — на моей.
Костя замолчал. Вечером, когда свекровь уехала, он сел рядом со мной на диван. Дочка спала в люльке. Тихо. Часы тикали.
– Жень, я не скучаю по ней.
– Ладно.
– Серьёзно. Это просто имя. Мне нравится звучание.
– Ладно, Костя. Тогда давай так. Назови мне три имени, которые тебе нравятся. Любые. Без Алины.
Он думал. Минуту. Две.
– Полина, – сказал он наконец.
– Хорошо. Ещё?
– Ева.
– Ещё?
Пауза.
– Не знаю. Больше ничего не приходит.
– Полина и Ева. Два имени за две минуты. А «Алина» ты сказал через четыре часа после родов. Первое слово. Без раздумий. Как будто оно у тебя было готово. Задолго до того, как дочка родилась. Может быть — задолго до того, как мы встретились.
Он опустил голову.
– Жень, не надо.
– Я не делаю тебе больно, Костя. Я говорю то, что вижу. Ты помнишь её день рождения. Ты пьёшь кофе, как она. Ты хочешь назвать дочь её именем. И ты говоришь мне, что это «просто звучание». Я не дура. И я не скандалю. Я прошу одно — не называй нашу дочь именем женщины, которую ты до сих пор не отпустил.
Он сидел. Молчал. Потом встал и ушёл в ванную. Долго лилась вода.
Я сидела одна. Дочка засопела во сне — громко, по-младенчески. Четырнадцать дней на свете. Без имени. Я тронула её щёку — мягкая, горячая. Моя девочка. Варя. Полина. Ева. Кто угодно. Только не Алина.
Утром Костя вышел на кухню. Я кормила дочку. Он налил себе кофе. Латте. Без корицы.
Я заметила. Промолчала.
Он сел напротив.
– Давай Полина, – сказал он. Тихо, не глядя на меня.
– Полина?
– Да. Полина Константиновна. Нормально звучит.
Я посмотрела на дочку. Полина. Полинка. Да. Живое имя. Чистое. Ничьё — только её.
– Хорошо, – сказала я.
Мы поехали в загс через неделю. Полина Константиновна. Я держала свидетельство о рождении и перечитывала имя три раза. Полина. Не Алина. Буквы другие. Жизнь другая.
Прошло два месяца. Полинке — десять недель. Она улыбается, гулит, хватает мой палец. Костя носит её по квартире на плече и поёт что-то несуразное — выдумывает слова на ходу. Мы не вернулись к разговору про Алину. Ни разу.
Но я проверила. Не горжусь — но проверила. Папка в старом телефоне Кости — «Алина море 2018», «Алина др» — удалена. Я не просила. Он сам.
Латте он теперь пьёт без корицы. Каждый день.
А вчера Полинке пришла посылка от свекрови. Распашонка, розовая, с вышивкой. На вышивке — «Полинка». И записка: «Внученьке от бабушки Нины. Самое лучшее имя».
Самое лучшее. Не «звучит». Не «современное». Лучшее. Потому что чистое.
Но одна вещь не даёт мне покоя. Алина — та, из Питера — подписалась на Костю в соцсети. Месяц назад. Он не подписался в ответ. Но и не заблокировал. И когда я спросила — он сказал: «Жень, не обращай внимания».
Не обращай внимания. Может, и правда не стоит. Может, он удалил папку, убрал корицу, согласился на Полину — и всё, точка, конец истории. А может, некоторых людей невозможно удалить из памяти, как бы ни старался.
Я настояла на другом имени. Отказала мужу. Надавила. Может, перегнула — ведь Алина и правда красивое имя, и, может, он и правда не имел в виду ничего такого. А может, женское чутьё не ошибается, и я спасла свою дочь от того, чтобы всю жизнь носить имя-тень.
Перегнула? Или правильно, что не дала назвать дочь именем бывшей?