– Так, а где моя половина?
Инна стояла в коридоре. Чёрное платье, жемчуг, каблуки. Прилетела на похороны из Питера.
Мама умерла вчера. Ещё не похоронили. А она уже про половину.
– Какая половина?
– Квартира, Тань. Мама нам обеим оставляла. Пополам.
Я смотрела на сестру. Шесть лет. Шесть лет я ухаживала за мамой одна. Меняла памперсы, кормила с ложки, не спала ночами.
А она прилетела делить.
– Инна, квартира оформлена на меня.
– В смысле?
– Мама переписала. Год назад. Дарственная.
Тишина. Длинная, тяжёлая.
– Ты... ты что сделала?
– Я ничего не делала. Мама сама решила.
– Мама была невменяемая!
– Мама была в ясном сознании. Нотариус проверял.
Инна стояла белая. Губы дрожали.
– Ты меня обокрала.
– Нет, Инна. Я шесть лет её выхаживала. А ты — четыре раза приехала.
Я развернулась и ушла в комнату. К маме. Которую завтра хоронить.
***
Маме стало плохо шесть лет назад. Инсульт. Правая сторона парализована, речь нарушена.
Я примчалась в больницу в тот же вечер. Жила в том же городе — двадцать минут на маршрутке.
Позвонила Инне.
– Инна, мама в реанимации. Приезжай.
– Тань, я не могу. У меня завтра суд. Важное дело.
– Инна, это мама.
– Я приеду на выходных.
Не приехала. Ни на тех выходных, ни на следующих. Первый раз появилась через три месяца. На два дня.
– Ой, мамочка, как ты похудела! Танюш, ты её кормишь нормально?
Кормишь. Я кормила её с ложки. По часу на каждый приём пищи. Три раза в день.
– Инна, мне нужна помощь.
– Тань, ну ты же понимаешь — я в Питере. Работа, семья. Не могу бросить всё.
– Деньгами помоги. Сиделка нужна.
– Сиделка? Сколько стоит?
– Шестьдесят тысяч в месяц.
– Тань, у меня ипотека. Я не потяну.
Ипотека. У неё квартира в центре Питера. Муж — топ-менеджер. Машина за три миллиона. Отпуск в Европе каждый год.
Ипотека.
– Ладно, – сказала я. – Справлюсь.
Справилась. Уволилась с работы. Перешла на удалёнку — вдвое меньше зарплата. Олег тянул семью один.
Тридцать пять тысяч в месяц — лекарства, памперсы, питание специальное, массажист. Тридцать пять тысяч. Каждый месяц. Шесть лет.
Два с половиной миллиона рублей.
От Инны за шесть лет — пятьдесят тысяч. Двумя переводами. На Новый год.
***
Через два года после инсульта началась деменция. Мама перестала узнавать меня.
– Ты кто? – спрашивала она. – Где моя дочь?
– Мам, я Таня. Твоя дочь.
– Нет. Моя дочь маленькая. С косичками.
Она помнила меня пятилетней. Не помнила взрослой.
Иногда ночами кричала. Вставала, падала. Один раз разбила голову об угол стола — семь швов.
Я спала на полу в её комнате. Два года. На полу, на матрасе.
Олег говорил:
– Тань, ты себя убиваешь.
– Это моя мама.
– А Инна?
– У Инны ипотека.
Он замолкал. Понимал — бессмысленно.
Двадцать три раза я звонила Инне. Двадцать три раза просила помочь. Приехать хотя бы на неделю — дать мне отдохнуть.
– Тань, ну ты же понимаешь — работа.
– Возьми отпуск.
– Не могу. Горячий сезон.
Горячий сезон. У юриста. Шесть лет подряд — горячий сезон.
Четыре раза она приезжала. Четыре раза за шесть лет. Каждый раз — на два-три дня. Привозила шоколадки и духи. Маме, которая уже не понимала, что это.
Садилась рядом, гладила по руке.
– Мамочка, держись! Я тебя люблю!
И улетала. Обратно в Питер. К ипотеке.
***
Четыре года назад мама ещё была в сознании. Редкие моменты ясности — между провалами.
В один из таких моментов она позвала меня.
– Танюша, сядь.
Я села.
– Я знаю, что с Инной происходит. Что она не приезжает. Не помогает.
– Мам, не думай об этом.
– Я думаю. Каждый день думаю. Ты — одна. Шесть лет — одна.
Она замолчала. Собиралась с мыслями — это давалось ей всё труднее.
– Я хочу переписать квартиру. На тебя.
– Мам...
– Не спорь. Это справедливо. Ты заслужила. Инна — нет.
– Мам, она обидится.
– Пусть обижается. Шесть лет она могла приехать. Не приехала.
Я молчала. Не знала, что сказать.
– Танюша, позвони нотариусу. Пока я ещё понимаю, что делаю.
Позвонила. Через неделю приехал нотариус. Проверил маму — тесты на вменяемость, беседа. Всё записал на видео.
– Зоя Павловна, вы понимаете, что передаёте квартиру дочери Татьяне? Безвозмездно?
– Понимаю.
– Вы делаете это добровольно?
– Добровольно.
Подписала. Печать. Всё официально.
Инне я не сказала. Мама попросила.
– Потом узнает. Когда меня не станет.
***
Мама умерла в декабре. Тихо, во сне. Я зашла утром — а она уже холодная.
Сидела рядом два часа. Держала за руку. Не плакала — слёзы кончились.
Шесть лет. Две тысячи ночей. Миллион памперсов, миллион таблеток, миллион ложек каши.
И вот — всё.
Инна прилетела на следующий день. В чёрном платье, с чемоданом.
– Где мама?
– В морге.
– Похороны когда?
– Послезавтра.
Она кивнула. Огляделась.
– Квартиру будем продавать или ты выкупишь мою долю?
Мама умерла вчера. А она — про доли.
И тогда я сказала.
– Инна, квартира моя.
История с дарственной. Крик. "Обокрала". "Невменяемая". "Суд".
На похоронах она стояла отдельно. Смотрела на меня — как на врага.
После поминок подошла.
– Я буду оспаривать.
– Твоё право.
– У меня связи. Юристы. Ты проиграешь.
– Посмотрим.
– Ты отняла у меня маму. И теперь — квартиру.
Я отняла у неё маму. Я — которая шесть лет меняла этой маме памперсы. А она — которая прилетала на три дня.
– Инна, – сказала я. – Ты отняла у себя сама. Шесть лет. Двадцать три звонка. Четыре визита. Пятьдесят тысяч рублей. Я считала.
– Я работала!
– Я тоже работала. И ухаживала. А ты — только работала.
Она молча ушла. Улетела в тот же вечер.
***
Прошло три месяца после похорон.
Инна подала в суд. Оспаривает дарственную. Говорит — мама была невменяемая, я воспользовалась.
У меня — видео с нотариусом. Мама отвечает на вопросы. Чётко, ясно. Называет имена, даты. Объясняет своё решение.
"Инна не помогала. Таня — одна. Это справедливо".
Её голос. Её слова. На видео.
Юрист говорит — шансы выиграть высокие. Но суд — это месяцы. Нервы. Деньги.
Родня разделилась. Тётя Лида — мамина сестра — за меня. Говорит: "Инна мать бросила. Правильно Зоя сделала".
Дядя Витя — за Инну. Говорит: "Наследство — святое. Детям — поровну. Так положено".
Так положено. Поровну. Одна ухаживала — другая нет. Но поровну.
Олег говорит — ты всё правильно сделала. Шесть лет ты жизнь положила.
Подруга говорит — справедливо. Она мать бросила — пусть получит то, что заслужила.
Бывшая коллега говорит — жёстко. Всё-таки сестра. Кровь.
Кровь. Да. Кровь.
Я лежу ночью, смотрю в потолок.
Шесть лет. Две тысячи ночей на полу. Два с половиной миллиона из семейного бюджета. Двадцать три звонка: "Приезжай". Четыре визита по три дня.
И квартира. Мамина квартира. Которую она сама — сама — отдала мне.
Мама так решила. Не я.
Но вслух это звучит иначе. "Переписала, пока мать при смерти". "Обокрала сестру". "Воспользовалась".
Я не знаю, что правильно.
Мама знала. Мама решила.
А я — просто выполнила её волю.
Или нет?
Может, надо было отказаться. Разделить поровну. По справедливости. Как "положено".
Шесть лет — мне. Квартира — пополам.
Это справедливость?
Это слишком с моей стороны?
Или по-другому — нечестно было бы после шести лет?