– Это не вместе, – сказала Раиса Петровна и вытащила мою ночную рубашку из барабана двумя пальцами, будто змею за хвост.
Я стояла в дверях ванной. Смотрела, как она перекладывает мои вещи на табуретку – аккуратной стопкой, отдельно от своих. Полотенца – отдельно. Бельё – отдельно. Даже носки.
Четыре года назад я вышла за Костю. Мы переехали к его маме – временно, пока копим на своё жильё. Раиса Петровна встретила нас борщом, чистыми полотенцами и списком правил на холодильнике. Семь пунктов, напечатанных на принтере. Пункт четвёртый гласил: «Стирка по расписанию. Понедельник, среда, пятница».
Я думала – расписание. Ну хорошо, у каждого свои привычки. Человеку шестой десяток, квартира её, пусть будет расписание.
Но в первый же понедельник я поняла, что расписание – это не про дни. Это про деление. Есть «наше» бельё – её и Костино. И есть «чужое». Моё.
– Я стираю отдельно, – объяснила она тогда, натягивая жёлтые резиновые перчатки. – Чтобы не смешивать с нашим. У каждого свои бактерии.
Бактерии. Она произнесла это слово так, будто я принесла в её стерильную квартиру чуму.
Костя в тот вечер пожал плечами.
– Мам привыкла так, – сказал он. – Не обращай внимания. Она за чистоту помешана.
Я не стала спорить. Собрала вещи, сложила в тазик и постирала руками. В ванной, когда свекровь легла спать. Горячая вода, хозяйственное мыло, тишина. Полоскала под тонкой струёй, чтобы не шуметь. Развесила на балконе – на отдельных верёвках, как она просила.
Три раза в неделю машинка работала. Три раза в неделю я слышала этот звук из ванной – гул барабана, щелчок замка, журчание воды. И три раза в неделю мои вещи лежали стопкой на табуретке. Ждали своей очереди, которая не наступала.
Я стирала по ночам. Руками. Выкручивала тяжёлое мокрое полотенце, и пальцы немели от холодной воды.
«Я справлюсь сама», – сказала я свекрови, когда она в очередной раз вытащила мою футболку из барабана.
Она кивнула. Даже не удивилась. Как будто ждала этих слов.
А потом начала контролировать ванную.
Я заметила не сразу. Сначала – замечания. «Лена, после тебя на полу лужа». Потом – проверки. Заходила через пять минут после моей стирки, проводила ладонью по кафелю, смотрела, не осталось ли капель.
Каждый раз находила.
– Тут мокро, – говорила она. – Я же просила.
Я вытирала. Насухо. До скрипа.
– Тут разводы.
Я перетирала. Тряпкой, потом сухой салфеткой.
– Порошок на полке остался. Убери в комнату. Мне его запах мешает.
Я убрала порошок в спальню. И тазик – в спальню. И верёвку для сушки сложила в пакет и тоже унесла.
Восемнадцать тысяч в месяц мы отдавали за коммуналку. Я считала – это честно. Мы живём, мы платим. Но ванная была не моя. И кухня была не моя. И даже полка в холодильнике – третья сверху, самая неудобная – была выделена мне как одолжение.
Однажды утром я собиралась на работу. Достала из шкафа блузку. Она пахла сыростью – не высохла до конца. Я понюхала, поморщилась и надела другую.
А Раиса Петровна шла мимо спальни. Увидела, как я убираю блузку обратно.
– Вот поэтому и отдельно, – сказала она. Не мне. Просто вслух, проходя мимо.
Костя был на кухне. Слышал. Молчал. Я тоже промолчала.
Через месяц стало хуже.
Я купила кондиционер для белья. Хороший, за четыреста рублей. С запахом лаванды. Поставила на полку в ванной – рядом со своим порошком.
На следующий день полка была пустой. Мой порошок стоял в коридоре, у двери в спальню. Кондиционер лежал в мусорном ведре.
Я достала его. Непочатый. Крышка даже не отвинчена.
– Раиса Петровна, вы выбросили мой кондиционер? – спросила я вечером за ужином.
Она подняла голову от тарелки.
– Он воняет. У меня от него голова раскалывается. Я же просила – не ставь ничего на полку.
Она не просила. Ни разу.
Но я не стала спорить. Я уже научилась не спорить.
В субботу я пришла с работы и нашла свои вещи – мокрые – в пластиковом пакете у двери в спальню. Футболки, нижнее бельё, полотенце. Я оставила их замачиваться в тазике утром. В ванной. На полу, в углу, где никому не мешала.
Раиса Петровна переложила всё в пакет. Мокрое. Скомканное. Завязала ручки, чтобы не капало.
Я развязала пакет. Вещи пахли затхлостью – семь часов в завязанном пластике. Пришлось перестирывать.
Костя пришёл вечером. Я рассказала. Он вздохнул.
– Ну ты понимаешь, мама – она такая. Ей важно, чтобы порядок.
– Она мои вещи в мусорный пакет сложила, – сказала я. – Мокрые. В завязанный пакет.
– Она не со зла.
– А с чего тогда?
Он не ответил. Вышел курить на балкон.
Я купила свой тазик – пластиковый, зелёный, за сто двадцать рублей. Купила порошок – маленькую пачку, чтобы помещалась в тумбочку. Купила кондиционер – другой, без запаха. Всё хранила в спальне, под кроватью. Свой набор. Своя маленькая прачечная на четырёх квадратных метрах.
– У меня теперь своё, – сказала я Раисе Петровне. – Не буду занимать вашу ванную.
Она посмотрела на зелёный тазик в моих руках. Поджала тонкие губы.
– Ну и правильно, – сказала она. – Так и надо. У каждого – своё.
У каждого – своё. Я запомнила.
Вечером Костя позвонил со смены. Я рассказала ему про тазик. Он помолчал.
– Лен, ну может, это и проще? – сказал он. – Не ссоритесь хотя бы.
Не ссоримся. Мы и правда не ссорились. Мы просто жили в одной квартире как квартирантка и хозяйка. Только квартирантка платила восемнадцать тысяч и стирала в тазике на полу.
Я не плакала. Но засыпала тяжело. Лежала и слушала, как за стеной Раиса Петровна включает машинку в одиннадцать вечера – потому что ей так удобнее. Барабан гудел, вода журчала, а я сжимала подушку и считала дни до зарплаты.
Но это было ещё не всё.
Через два месяца я вернулась домой раньше обычного. Отпустили с работы после обеда – голова разболелась. Открыла дверь тихо, разулась в прихожей.
И услышала голоса из кухни. Раиса Петровна и соседка Зинаида. Чай, печенье, разговоры.
– Я же не знаю, где она носит своё бельё, – говорила Раиса Петровна. – Мало ли что. А у меня машинка новая, я за неё тридцать тысяч отдала. Не хочу рисковать.
Зинаида хмыкнула.
– Ну ты права, Рая. Береженого бог бережёт. Мало ли какая зараза.
– Вот именно, – кивнула свекровь. – Костик-то мой, я за него ручаюсь. А эта – кто её знает. Пришла из чужой семьи.
Я стояла в коридоре. Прядь упала на лицо. Я не убрала. Руки не поднимались.
«Эта». Не «Лена». Не «невестка». Эта. Которая пришла из чужой семьи и принесла заразу.
Четыре года. Четыре года я плачу за квартиру, готовлю ужины через день, мою полы каждую субботу. Четыре года я стираю руками в тазике, как в деревне у бабушки. И для неё я – «эта».
Я вошла на кухню. Зинаида подскочила на стуле.
– Ой, Леночка! А мы тут чай пьём, присоединяйся!
Раиса Петровна побледнела. На долю секунды – но я увидела. Она поняла, что я слышала.
Я посмотрела на неё. Спокойно. Очень спокойно.
– Раиса Петровна, – сказала я, – вы правда думаете, что я грязная?
Тишина. Зинаида замерла с чашкой в руках.
– Я этого не говорила, – быстро ответила свекровь.
– Вы сказали «мало ли какая зараза». Я слышала. И Зинаида Николаевна слышала.
Зинаида поставила чашку. Опустила глаза. Раиса Петровна покраснела – от шеи к щекам, пятнами.
– Ты всё не так поняла, – сказала она. – Я просто за гигиену переживаю.
– За гигиену, – повторила я. – Четыре года я стираю в тазике на полу, потому что вы переживаете за гигиену. Понятно.
Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать и уставилась в потолок.
Зинаида засобиралась через три минуты. Я слышала, как она шепчет в прихожей: «Неудобно вышло, Рай». И как Раиса Петровна шипит в ответ: «Подслушивала! Специально пришла раньше!»
Костя приехал вечером. Раиса Петровна успела первой. Я слышала через стенку:
– Твоя жена меня при Зинаиде унизила. При людях. Я ей слова не могу сказать – она из всего скандал делает.
Костя зашёл в спальню. Посмотрел на меня.
– Лен, ну зачем ты при Зинаиде-то?
– А она зачем при Зинаиде обсуждает моё бельё?
Он потёр переносицу. Сел на кровать. Молчал.
– Она назвала меня «эта», – сказала я. – «Пришла из чужой семьи. Мало ли какая зараза». При посторонней женщине. В квартире, за которую я плачу восемнадцать тысяч.
– Я поговорю с ней, – сказал Костя.
Он не поговорил. Я знала, что не поговорит. За четыре года он ни разу не поговорил.
Той ночью я лежала в темноте и считала. Не дни до зарплаты. Рубли. Сколько отложено. Сколько нужно. Сколько стоит стиральная машина – компактная, на три с половиной килограмма, которая влезет в угол спальни.
Я полезла в телефон. Нашла модель. Сорок две тысячи. Отзывы хорошие. Слив – в ведро, подключение – к крану через переходник. Можно даже без водопровода, с заливом вручную.
Сорок две тысячи. У меня было двадцать восемь.
Три недели прошли спокойно. Раиса Петровна со мной почти не разговаривала после случая с Зинаидой. Проходила мимо, поджав губы. На холодильнике появился новый пункт в списке правил – восьмой: «Не развешивать бельё в жилых помещениях».
Я развешивала на балконе. Рано утром, пока свекровь спала.
Я откладывала каждую неделю. Экономила на обедах – брала с собой контейнер вместо столовой. Не покупала кофе на вынос. Не заходила в аптеку за витаминами. Считала каждую сотню.
Через три недели на счету было тридцать девять тысяч. Не хватало трёх.
Я продала зимнюю куртку на «Авито». Ту, которую Костя подарил на второй год свадьбы. Хорошая куртка, но уже маловата. Четыре тысячи. Хватило.
И тут Раиса Петровна добавила последний штрих.
Был вторник. Я стирала в ванной – руками, в своём зелёном тазике, своим порошком. Тихо, аккуратно, воду за собой вытерла. Как всегда.
Раиса Петровна зашла через минуту. Провела рукой по стене. Посмотрела на потолок.
– Лена, – сказала она. – Ты разводишь сырость. У меня стены покроются грибком. Я запрещаю стирать в ванной руками.
Я замерла с мокрым полотенцем в руках.
– Раиса Петровна, а где мне стирать?
– Не знаю. Не моя забота. Но в ванной – нет. Грибок потом не выведешь.
– В машинке мне нельзя. В ванной мне нельзя. Где?
Она пожала плечами. Ушла на кухню. Я слышала, как она включает чайник.
Полотенце в руках было тяжёлым и холодным. Пальцы сжались. Костяшки побелели.
Я аккуратно повесила полотенце на край тазика. Вытерла пол. Вымыла руки. Вышла в спальню. Села на кровать.
И достала телефон.
Машинку привезли через четыре дня. Курьер занёс коробку прямо в спальню. Шестьдесят на сорок пять сантиметров – компактная, белая, с верхней загрузкой. Я заказала ещё переходник на кран и гибкий шланг.
Раиса Петровна была дома. Она стояла в коридоре и смотрела, как курьер несёт коробку.
– Это что? – спросила она.
– Стиральная машина, – ответила я.
– Куда?
– В спальню.
Пауза. Длинная. Я видела, как у неё дёрнулась жилка на виске.
– Лена, ты с ума сошла?
– Нет. Вы запретили мне стирать в ванной. В машинке – нельзя. Руками – нельзя. Я купила свою.
– В спальню?! Стиральную машину?!
– А куда? В ванную вы не разрешите. На кухню – тоже. Спальня – наша с Костей комната. Я имею право.
Я надела резиновые перчатки – свои, купленные вместе с машинкой. Жёлтые, как у неё. И начала распаковывать коробку.
Раиса Петровна стояла в дверях. Смотрела, как я подключаю шланг к ведру, как ставлю машинку в угол, между тумбочкой и стеной. Идеально вошла. Будто место её ждало.
– Я позвоню Косте, – сказала она.
– Звоните, – ответила я. – Только он знает, что я стираю руками на полу четыре года. И ни разу ничего с этим не сделал. Так что машинка – моё решение.
Она вышла. Я услышала, как она набирает номер. Голос – высокий, обиженный, срывающийся:
– Костя! Твоя жена поставила стиральную машину в спальню! В спальню! Это безумие! Мне что – жить в прачечной?!
Я закрыла дверь. Подключила шланг. Налила воды из ведра в барабан. Закинула бельё – своё бельё, которое четыре года было «чужим». Нажала кнопку.
Машинка загудела. Тихо, ровно, спокойно. Барабан крутился за стеклом. Мои вещи стирались. В моей машинке. В моей комнате.
Я села на кровать и слушала этот гул. Пальцы расслабились. Плечи опустились. Четыре года я выкручивала мокрое бельё руками, потому что мои бактерии нельзя смешивать с ихними.
Теперь – не надо.
Костя приехал через час. Зашёл в спальню. Посмотрел на машинку. Потом на меня.
– Лен, ну это уже перебор.
– Перебор – это когда твоя мать четыре года не даёт мне пользоваться стиральной машиной. Перебор – это когда она называет меня «эта» и обсуждает моё бельё с соседкой. Перебор – это когда мне запрещают стирать даже руками.
– Но в спальне?
– А где, Кость? Скажи мне – где? Ты же ни разу не предложил решение. Ни разу. За четыре года.
Он сел рядом. Молчал. Машинка гудела.
– Сорок две тысячи, – сказала я. – Мои, заработанные. Куртку твою продала, чтобы хватило. Знаешь почему? Потому что мне больше негде стирать своё бельё в квартире, за которую я плачу восемнадцать тысяч каждый месяц.
Он закрыл лицо руками.
– Я поговорю с мамой, – сказал он.
– Не надо. Я уже решила.
Машинка закончила цикл. Я достала бельё – чистое, отжатое, пахнущее свежим порошком. Развесила на складной сушилке. В спальне. На своей территории.
Раиса Петровна не зашла к нам в комнату в тот вечер. И на следующий день не зашла. И через неделю – тоже.
Зато я слышала, как она разговаривает по телефону с Зинаидой:
– Нет, ну ты представляешь! Машинку – в спальню! Это нормально вообще?! Я ей говорю – есть же правила! А она – «моя комната, моё решение». Обнаглела совсем!
Зинаида что-то отвечала. Я не расслышала. Но по тону Раисы Петровны поняла – сочувствия она не нашла.
Прошло два месяца. Машинка стоит в углу спальни. Работает три раза в неделю – как и раньше, только теперь не свекровь стирает. Я. Своё бельё, в своей машинке, в своей комнате.
Раиса Петровна со мной разговаривает через Костю. «Передай Лене, что ужин в семь». «Скажи ей, чтобы свет на балконе выключала». Прямого обращения – ноль.
Костя ходит между нами, как челнок. Ему тяжело. Но он так и не сказал матери ни слова за все эти годы. Ни одного.
Соседки шепчутся. Раиса Петровна рассказывает всем, что невестка «совсем обнаглела, технику в жилую комнату тащит». Но никто из них не знает, что четыре года я стирала руками на полу, потому что моё бельё было слишком грязным для семейной машинки.
А я каждый вечер нажимаю кнопку. Барабан крутится. Бельё стирается. И мне не надо ждать полуночи, чтобы стоять босиком на холодном кафеле и выкручивать мокрую простыню.
Перегнула я со стиральной машиной в спальне? Или правильно сделала – если по-другому просто не давали?
***
Это может быть интересно: