– Лен, ты мою голубую кофту не видела? – Костя стоял перед открытым шкафом и перебирал вешалки. – Я точно сюда вешал.
Я промолчала. Потому что знала – кофту он больше не найдёт. Как не нашёл свои кроссовки месяц назад. Как я не нашла свой кардиган. Как исчезла подушка с дивана, та, с вышитыми маками, которую я привезла из Суздаля.
Четыре года. Четыре года я живу с ощущением, что в моём доме кто-то хозяйничает. Не вор. Не домовой. Свекровь.
Зинаида Павловна получила ключ от нашей квартиры через год после свадьбы. Костя сам отдал. «На всякий случай, мало ли что». Я не спорила. Думала – ну забежит цветы полить, когда уедем. Нормально.
Но Зинаида Павловна забегала не только к цветам. Она приходила два-три раза в неделю, пока мы на работе. Я уходила в восемь, возвращалась в шесть. Десять часов квартира стояла пустая. И свекровь это знала.
Сначала пропадали мелочи. Магнит с холодильника – тот, который я купила в Турции на первый наш отпуск с Костей. Потом кружка. Обычная белая кружка с надписью «Лучшая жена». Костя подарил на годовщину. Я искала три дня. Спросила у мужа – он не трогал. Спросила у свекрови. Она посмотрела мне в глаза и сказала:
– Какая кружка? Я вообще не была у вас на этой неделе.
Но я видела её тапочки в коридоре. Она всегда переобувалась в свои тапочки, которые хранила у нас в обувнице. Тапочки стояли не так, как я их оставляла. Носками к стене, а не к двери. Мелочь. Но я заметила.
Потом начались замечания. Каждый раз, когда Зинаида Павловна приходила к нам «в гости» – а приходила она по воскресеньям на обед, это была традиция – она находила повод.
– Лена, а почему у тебя полотенца в ванной разного цвета? Это же безвкусица.
Полотенца были новые. Я купила набор – серое и белое. Стоил три тысячи рублей.
Через неделю серое полотенце исчезло. Осталось только белое. Я купила новое серое. Через десять дней пропало и оно.
– Может, в стирке потерялось? – сказал Костя.
В стирке. Полотенце. Потерялось в стирке в собственной квартире, где живут два взрослых человека.
Я начала считать. Магнит. Кружка. Полотенце. Ещё одно полотенце. Подушка с маками. Мой кардиган, который я носила три года. Свечка из «Икеи». Фоторамка со снимком, где мы с Костей в Питере.
Восемь вещей за первые три месяца. Всё – моё. Или подаренное мне. Ни одна вещь Кости не пропала.
Я сказала мужу:
– Костя, это твоя мама. Она забирает мои вещи.
Он отложил телефон. Посмотрел на меня так, будто я сказала, что земля плоская.
– Лен, ну ты что. Зачем маме твои полотенца?
– Я не знаю зачем. Но она приходит сюда, пока нас нет. И вещи пропадают.
– Мама приходит цветы полить.
– Костя, у нас три кактуса. Они не нуждаются в поливе два раза в неделю.
Он вздохнул. Тяжело, как будто я просила его решить задачу по квантовой физике.
– Я поговорю с ней.
Он не поговорил. Или поговорил так, что ничего не изменилось. Вещи продолжали исчезать.
Через месяц после того разговора я вернулась с работы и обнаружила, что со стены в спальне сняли мою фотографию. Это был портрет – я на выпускном. Единственное фото, которое осталось от бабушки. Она его сама в рамку оформила, ещё при жизни.
Рамка лежала на полке. Пустая. Фотография исчезла.
Я сидела на кровати и смотрела на эту рамку. Пальцы побелели – так сильно я сжимала край покрывала. Мне было не обидно. Мне было страшно. Потому что я поняла: это не про полотенца. И не про кружки. Она выживает меня. По кусочкам. По вещи. По памяти.
Вечером я позвонила Зинаиде Павловне. Голос у меня дрожал, но я старалась говорить ровно.
– Зинаида Павловна, у меня пропала фотография из рамки. Моя, с выпускного. Вы не видели?
Пауза. Три секунды. Потом – спокойный голос:
– Леночка, я не понимаю, о чём ты. Я в последний раз была у вас в четверг, цветочки полила и ушла.
– А фотография висела в спальне. Вы в спальню заходили?
– Я? В вашу спальню? Лена, что ты такое говоришь? Я чужую спальню не трогаю.
Она не повысила голос. Не обиделась. Даже не удивилась. Ровный, спокойный тон. Как будто я спрашивала про погоду.
Я повесила трубку и поняла: она будет отрицать всё. Всегда. При любых обстоятельствах. Потому что никаких доказательств у меня нет.
А Костя в тот вечер сказал:
– Может, ты сама переложила и забыла? Ты же у меня рассеянная.
Рассеянная. Четыре года я живу с человеком, который считает, что я сама выбрасываю свои вещи и забываю об этом.
Я легла спать и два часа смотрела в потолок. Не плакала. Просто лежала и считала. Восемь вещей. Плюс фотография. Девять. И это только то, что я заметила.
Утром я встала и решила: пока ничего не буду делать. Буду считать дальше. И ждать.
Ждать пришлось недолго. Через две недели я купила себе новую куртку. Зимнюю, с капюшоном, тёмно-зелёную. Двенадцать тысяч рублей. Для меня – серьёзная покупка. Я зарабатывала сорок пять тысяч. Костя – шестьдесят. Ипотека – двадцать восемь. На куртку я откладывала два месяца.
Повесила её в шкаф, на отдельную вешалку. Любовалась. Хорошая куртка, тёплая, с натуральным мехом на капюшоне.
Через четыре дня куртки не стало.
Я пришла с работы, открыла шкаф – пусто. Вешалка висит. Куртки нет. Вместо неё – старая дублёнка. Чужая. Коричневая, потёртая, с оторванной пуговицей. Пахла нафталином и чужими духами. Сладкими, приторными.
Я знала этот запах. Зинаида Павловна. «Красная Москва».
Она не просто забрала мою куртку. Она повесила свою старую дублёнку на моё место. Как будто сделала мне одолжение. Как будто поменяла плохое на хорошее.
Я стояла перед шкафом и держала эту дублёнку двумя пальцами, как тряпку. Двенадцать тысяч. Два месяца экономии. Обеды из дома вместо столовой. Без кофе на вынос. Без такси – только автобус, даже зимой.
И вот – дублёнка. Ей лет пятнадцать. Может, больше.
Я села на пол, прямо у шкафа. Ноги не держали. Не от обиды – от бессилия. Потому что я знала: Костя опять не поверит. Опять скажет «мама хотела как лучше» или «может, ты сама».
Но в этот раз я не стала звонить свекрови. Я сфотографировала дублёнку. Сфотографировала пустую вешалку. Записала дату. И села писать список.
Четырнадцать вещей за полгода. Я пересчитала три раза, чтобы не ошибиться. Магнит – триста рублей. Кружка – пятьсот. Полотенце – тысяча пятьсот. Второе полотенце – тысяча пятьсот. Подушка – две тысячи. Кардиган – три тысячи. Свечка – восемьсот. Фоторамка – шестьсот. Фотография – бесценна. Три книги – тысяча двести. Шарф – две тысячи. Набор косметики – четыре тысячи. Тапочки мои домашние – восемьсот. Куртка – двенадцать тысяч.
Итого – около тридцати тысяч рублей. Без учёта фотографии бабушки, которую не вернёшь ни за какие деньги.
Вечером я положила список перед Костей. Молча. Рядом – фотографию дублёнки.
Он читал долго. Потом посмотрел на меня.
– Лен, ну это же не доказательство. Может, ты что-то потеряла, что-то я случайно выбросил.
– Костя. Четырнадцать вещей. За шесть месяцев. Все – мои. Твои кроссовки – ладно, один раз. Но всё остальное – моё. Мои полотенца. Мой кардиган. Моя куртка. Моя фотография. Ты хочешь сказать, что я сама всё это выбросила?
– Я не говорю, что ты выбросила. Но и маму обвинять без доказательств я не буду.
– Тогда забери у неё ключ.
Он замолчал. Надолго. Потом сказал:
– Лен, она обидится. Она же мать. Что я ей скажу – «мама, не ходи к нам»?
– Именно это и скажи.
– Нет. Извини. Я не могу.
Я убрала список в ящик стола. Аккуратно, в файл. И поняла: ждать помощи от Кости бесполезно. Он не на моей стороне. Он между мной и матерью, но ближе к ней. Всегда был ближе.
Ночью я не спала. Считала. Тридцать тысяч – это ладно. Деньги – дело наживное. Но бабушкина фотография. И ещё одна вещь, о которой я боялась думать. Шкатулка. Бабушкина шкатулка из карельской берёзы. Маленькая, с резной крышкой. Бабушка хранила в ней серёжки, колечко обручальное и записку от деда – первое его письмо с фронта. Она мне её отдала за два месяца до смерти.
Шкатулка стояла на полке в гостиной. Между книгами. Неприметная, если не знать. Но Зинаида Павловна знала. Я ей сама показала, когда они с Костей приходили на новоселье. Дура. Показала и рассказала историю.
Каждый вечер я проверяла – шкатулка на месте. Каждый вечер облегчённо выдыхала. Она стояла. Пока стояла.
Через три недели после истории с курткой я пришла домой, скинула ботинки и – первым делом к полке.
Пусто. Между книгами – щель. Пыльный прямоугольник на полке. След. Шкатулка стояла тут с самого переезда. Два года. Пыль обрисовала её контур.
Я опустилась на диван. Медленно, как старуха. Колени подогнулись сами. Внутри стало пусто. Не больно, не обидно – пусто. Как будто кто-то открыл дверцу в груди и вычистил всё содержимое.
Бабушкино письмо. Дедово кольцо. Серёжки, которые бабушка носила пятьдесят лет. Записка с фронта, написанная карандашом на обрывке газеты. Шкатулку я открывала раз в месяц. Трогала записку кончиками пальцев. Осторожно, чтобы не испортить. Буквы уже еле видны. Но я знала каждое слово наизусть: «Зинуля моя, жди. Вернусь».
Теперь всё это на помойке. Или в мусоропроводе. Или в контейнере во дворе, который вывозят каждый вторник. А был четверг. Значит, уже вывезли.
Я не стала звонить свекрови. Не стала говорить Косте. Я сидела на диване до темноты. Потом встала, взяла телефон и открыла маркетплейс.
Камера видеонаблюдения. Маленькая, беспроводная, с записью на карту памяти. Три тысячи двести рублей. Доставка – два дня.
Я оформила заказ. Пальцы уже не дрожали. Они были спокойные и точные. Как у хирурга перед операцией.
Камеру я поставила через два дня. Маленькая, чёрная, размером с ластик. Закрепила на книжной полке, между корешками. Объектив смотрел на прихожую и часть гостиной. Шкаф в спальне камера не доставала, но коридор и вход – идеально.
Никому не сказала. Ни Косте, ни подруге. Никому.
Первые три дня – ничего. Камера писала пустую квартиру. Кактусы, тишина, солнечный луч ползёт по стене.
На четвёртый день – вот она. Зинаида Павловна. Ключ в замке, дверь открывается. Входит. Тапочки. Фартук – она надела фартук в чужой квартире, как к себе домой. Прошла на кухню. Открыла холодильник. Постояла. Закрыла.
Потом – в гостиную. К полке. Перебирала книги. Вытащила мою записную книжку – ту, в которой я записывала рецепты от бабушки. Полистала. Положила обратно. Не взяла. Пока.
Потом – в коридор. Шкаф. Моя половина. Перебирала вещи. Достала шарф – новый, я купила неделю назад. Повертела. Положила обратно. И ушла.
Я смотрела запись вечером. Руки тряслись. Не от страха. От злости. Четыре года я слышала «мама не была», «мама не трогала», «ты сама потеряла». А вот она. На видео. В моём шкафу. В моих вещах. С моей записной книжкой в руках.
Но шарф она не взяла. Значит, не каждый раз. Значит, она выбирает. Решает, что забрать, а что пока оставить. Это не случайность. Это система.
Через неделю – вторая запись. Зинаида Павловна пришла снова. В этот раз – с пакетом. Большим, чёрным, мусорным. Прошла прямо к шкафу. Достала моё платье – синее, в горошек, я его на день рождения себе купила. Четыре тысячи. Сложила. В пакет. Потом – мою блузку. В пакет. Потом позвонила кому-то. Включила громкую связь, и камера записала разговор.
– Галь, привет. Да, сейчас у них. Опять бардак, ты бы видела. Невестка эта – не хозяйка, а кикимора. Ни готовить не умеет, ни убирать. Костенька мой мучается. Ну ничего, я тут порядок навожу. Её тряпки повыкидываю – может, хоть нормальное себе купит. А то ходит как оборванка.
Галя что-то ответила. Зинаида Павловна засмеялась.
– Да выживу я её, Галь. Помяни моё слово. Выживу. Не для этой дурочки я Костеньку растила.
Она засунула пакет с моими вещами в сумку и ушла. Аккуратно закрыла дверь на ключ. Переобулась. Даже тапочки поставила ровно – носками к двери. Она научилась. Запомнила, что я замечаю.
Я сидела на кухне с телефоном. Запись на экране остановилась на последнем кадре – закрытая дверь. Тишина.
«Выживу я её». Не «она мне не нравится». Не «мы не сходимся характерами». Выживу. Как клопа. Как таракана. Вытравлю.
Четыре года. Тридцать тысяч рублей. Бабушкина шкатулка. Бабушкина фотография. Дедово письмо с фронта. И это – план. Осознанный, методичный, с расписанием два-три раза в неделю.
Мне стало холодно. Не фигурально – по-настоящему холодно. Я закуталась в плед и просидела так до прихода Кости. Он вошёл, увидел меня на кухне в пледе, спросил:
– Замёрзла?
– Нет, – сказала я. – Просто сижу.
Я не показала ему запись. Не в этот раз. Потому что он скажет «мама пошутила» или «ты вырвала из контекста». Он скажет что угодно, лишь бы не признавать. Я знала это наверняка.
Мне нужна была не просто запись. Мне нужны были свидетели.
Через неделю Зинаида Павловна объявила семейный ужин. У неё дома. В честь дня рождения Тамары, своей сестры. Будут все – деверь Антон с женой, Тамара, соседка Нина Степановна, которая «как родная». Человек десять за столом.
Костя сказал:
– Лен, надо ехать. Мама обидится.
– Конечно поедем, – ответила я.
И улыбнулась. По-настоящему. Впервые за месяц.
Я готовилась три дня. Скинула записи с камеры на флешку. Обе. И ту, где она роется в шкафу, и ту, где разговаривает с Галей. «Выживу я её». Проверила звук – слышно чётко. Каждое слово.
Потом нашла в интернете, как подключить флешку к телевизору. У Зинаиды Павловны был большой телевизор в гостиной, пятьдесят пять дюймов. Костя ей подарил на юбилей. С USB-входом.
Ещё я распечатала список. Те самые четырнадцать вещей. С датами. С ценами. С фотографиями – те, которые успела сфотографировать до пропажи. Куртка – фото из примерочной. Платье – фото на дне рождения. Шкатулка – старая фотография, где бабушка держит её в руках.
Общая сумма потерь: сорок семь тысяч триста рублей. Без учёта бабушкиных вещей, которым цены нет.
В субботу мы поехали на ужин. Костя за рулём, я рядом. В сумке – флешка и распечатанный список. Руки – спокойные. Сердце – тоже. Странное ощущение. Четыре года я нервничала, а сейчас – ничего. Тишина внутри.
Зинаида Павловна встретила нас в фартуке. На кухне пахло пирогами. Тамара уже сидела за столом, Антон с женой разливали вино. Нина Степановна резала салат.
– Леночка, проходи, – Зинаида Павловна улыбнулась мне. Как всегда. Ласково. Заботливо. Мама.
Я улыбнулась в ответ. Помогла расставить тарелки. Похвалила пироги. Спросила у Тамары про здоровье. Всё как обычно. Нормальная невестка. Нормальная семья.
Сели за стол. Выпили за Тамару. Поели. Зинаида Павловна рассказывала, какой у неё замечательный сын. Какой трудолюбивый. Какой заботливый. Косте было неловко – он ковырял вилкой салат и молчал.
После горячего Тамара предложила:
– Давайте фотографии со свадьбы посмотрим? Зин, у тебя же на флешке были?
Вот оно. Я ждала момент – и он пришёл сам.
– А можно я свои покажу? – сказала я. Голос ровный. – У меня тоже кое-что интересное на флешке.
– Конечно, Леночка! – Зинаида Павловна кивнула. – Давай, включим.
Я встала. Подошла к телевизору. Вставила флешку. Руки – абсолютно спокойные. Никакой дрожи. Я репетировала этот момент перед зеркалом три вечера подряд.
На экране появилась запись. Наша квартира. Пустая. Дверь. Время в углу – 11:47, среда.
– Лен, что это? – Костя привстал.
Я не ответила. На экране открылась дверь. Вошла Зинаида Павловна. Тапочки. Фартук. Прямиком к шкафу.
За столом стало тихо. Тамара отставила бокал. Антон перестал жевать. Нина Степановна прижала ладонь ко рту.
Зинаида Павловна на экране доставала моё платье. Складывала в чёрный пакет. Блузку. В пакет. Потом – телефонный звонок. «Галь, привет». И дальше. Каждое слово. «Кикимора». «Бардак». «Повыкидываю». И финал – «Выживу я её. Помяни моё слово».
Я нажала паузу. Повернулась к столу. Десять пар глаз смотрели на меня. Зинаида Павловна сидела с вилкой в руке. Лицо белое. Губы тонкие, сжатые. Как всегда.
– Четыре года, – сказала я. – Четырнадцать вещей. Сорок семь тысяч рублей. Бабушкина шкатулка с письмом деда с фронта. Моя фотография с выпускного. Зимняя куртка, на которую я копила два месяца. Всё это – в мусорку. По два-три раза в неделю, пока мы на работе.
Я положила на стол распечатанный список. Рядом с блюдом пирогов.
– А это – список. С датами, с ценами, с фотографиями. Можете проверить.
Тишина. Пять секунд. Десять. Потом Зинаида Павловна встала. Стул отъехал, скрипнул по полу.
– Это подстава! – голос высокий, визгливый. – Она специально! Костя, ты видишь, что она делает? Она меня позорит! При всех!
– Мам, – Костя поднял руку. Он тоже был белый. – Мам, это правда ты на видео?
– Она подделала! Эти ваши компьютеры, можно всё что угодно!
– Зина, – Тамара говорила тихо, но так, что все замолчали. – Зина, это ты на видео. В твоём фартуке. В твоих тапочках. С твоим голосом. «Кикимора». Это ты сказала?
Зинаида Павловна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Я хотела как лучше! Она же не умеет хозяйство вести! Я порядок наводила!
– Порядок? – я посмотрела ей в глаза. – Бабушкина шкатулка – это порядок? Дедово письмо с фронта в мусорку – это порядок?
Она не ответила. Потому что нечего было отвечать.
Антон встал. Жена тянула его за рукав, но он встал.
– Лена, послушай. Я понимаю, что мама была неправа. Но зачем вот так? При всех? На дне рождения Тамары? Можно же было по-человечески. Поговорить. Без этого цирка.
– Я разговаривала, – сказала я. – Четыре года. Она врала мне в лицо. Костя не верил. А ты, Антон, когда в последний раз спрашивал, как я живу?
Он сел. Молча.
Тамара подошла ко мне. Положила руку на плечо. Сжала. Ничего не сказала. Но я почувствовала – она на моей стороне.
Зинаида Павловна ушла на кухню. Хлопнула дверью. Оттуда – звон посуды. Потом тишина.
Я забрала флешку. Положила в сумку. Застегнула.
– Костя, мы едем домой. И завтра я меняю замок. Ключа у твоей мамы больше не будет.
Он кивнул. Молча. Первый раз за четыре года он не сказал «мама обидится».
Мы ехали домой в тишине. Только дворники скрипели по стеклу – начался дождь. Я смотрела на мокрые фонари и чувствовала, как расслабляются плечи. Медленно, по миллиметру, как будто четыре года я несла мешок с камнями и наконец поставила его на землю.
Дома я заварила чай. Крепкий, чёрный, с сахаром. Села за кухонный стол. Костя сел напротив. Молчал.
– Ты знала? – спросил он наконец. – Давно?
– Подозревала – четыре года. Точно узнала – два месяца назад.
Он потёр лицо ладонями. Долго. Потом сказал:
– Замок поменяем завтра.
Это не было извинением. И не было поддержкой. Но это было первое «да» за всё время.
Я допила чай. Вымыла кружку. Легла спать. И проспала восемь часов. Первый раз за долгое время – без снов и без будильника.
Но я знала: это не конец.
Прошло три недели. Замок поменяли на следующий день – вызвали мастера, он управился за час. Четыре тысячи рублей. Костя заплатил. Молча.
Зинаида Павловна не звонит. Мне – ни разу. Косте – каждый день, но коротко. Он ездит к ней по субботам. Один. Возвращается хмурый, молчит весь вечер.
Тамара позвонила мне через неделю. Сказала: «Лена, ты правильно сделала. Зинка всю жизнь такая. Я тридцать лет молчала – зря. Ты молодец, что не молчала».
Антон прислал сообщение Косте: «Твоя жена устроила цирк на дне рождения тёти Тамары. Маме плохо. Надеюсь, ты разберёшься».
Родня разделилась. Одни говорят – правильно. Другие – можно было не при всех. Зачем позорить мать, пусть и неправую. Можно было поговорить. Прийти к ней домой, вдвоём с Костей, показать запись и разобраться. Без публики. Без пирогов. Без Нины Степановны, которая теперь рассказывает эту историю всему подъезду.
А я думаю: если бы я пришла к ней домой – она бы опять соврала. Как четыре года врала. Ей нужны были свидетели. Люди, при которых она не сможет отвертеться.
Но иногда, по ночам, мне кажется – может, можно было иначе. Мягче. Не так больно. Ей ведь шестьдесят два года. Она сидела за своим столом, на своей кухне, и я её раздела перед всеми. При сестре. При сыне. При соседке.
Правда, она четыре года раздевала меня – по вещи, по памяти, по кусочку. Только молча и без свидетелей.
Шкатулку я так и не нашла. И фотографию бабушки. И дедово письмо. Это уже не вернёшь.
Надо было показать запись при всех? Или я перегнула – и можно было решить без публичного позора?