Дождь барабанил по подоконнику так, словно хотел пробить его насквозь. Тамара Петровна сидела за кухонным столом и перебирала старые фотографии. Они лежали в обувной коробке, перетянутой резинкой, — некоторые были выцветшие, с загнутыми уголками. Вот Оленька в первом классе, с огромными бантами. Вот она же на выпускном — смешное платье, которое они вместе шили всю ночь. А вот Мишка, внук, совсем ещё кроха, сидит на горшке и смеётся.
Тамара Петровна вздохнула и отложила снимок. Мишка теперь вон в Германии, по-русски говорит с акцентом, по видеосвязи всё время отвлекается на свои игрушки. Ольга звонит по воскресеньям, но разговоры короткие: работа, работа, устала, мам, потом перезвоню. И не перезванивает.
— Эх, жизнь наша… — пробормотала Тамара Петровна, поправляя на плечах серую вязаную кофту. Она носила её уже лет пять, с тех пор как вышла на пенсию. Кофта была тёплой и мягкой.
====
За окном вечерело. Дождь не прекращался. Тамара Петровна посмотрела на часы — половина седьмого. До ритуала оставалось два с половиной часа. Ровно в девять она заваривала ромашковый чай, брала одну ложку мёда и садилась перед телевизором смотреть что-нибудь старое, доброе, где все улыбаются и никто не умирает.
Она убрала фотографии в коробку, затянула резинку и пошла на кухню ставить чайник. Но дойти не успела.
Сквозь шум дождя и завывание ветра она услышала звук. Тонкий, жалобный, настойчивый. Он шёл от входной двери.
— Кого там несёт в такую погоду? — проворчала она, шаркая тапками в прихожую. — Любка, что ли, опять со своими сплетнями?
Она открыла дверь. На лестничной клетке горел тусклый свет, пахло сыростью и чужими обедами. Никого. Тамара Петровна уже хотела закрыть дверь, но взгляд упал вниз.
На резиновом коврике лежал маленький серый комок. Он был такой мокрый, что сливался с цветом коврика, и только мелкая дрожь выдавала в нём живое существо. Котёнок. Маленький, тощий, с огромными испуганными глазами, в которых застыла мольба. Белое пятно на грудке, похожее на капельку молока, было единственным светлым пятном.
— Кшш! — зашипела Тамара Петровна рефлекторно. — Пошёл вон! Блох натащишь, заразу…
Котёнок не уходил. Он приподнял голову, посмотрел на неё и выдал такое жалобное «мя», что у Тамары Петровны на секунду защемило сердце. Но она тут же подавила это чувство. Животные — это беспорядок. Шерсть, грязь, порванные обои. Всю жизнь она это знала, и дочка у неё выросла без кошек-собачек, и ничего, человеком выросла, хоть и уехала теперь…
— Сказала — пошёл! — рявкнула она уже злее и захлопнула дверь.
Звук удара прозвучал в тишине прихожей как выстрел. Тамара Петровна постояла секунду, глядя на дверь, потом развернулась и пошла на кухню.
Чайник закипел. Она налила кипяток в кружку с отбитой ручкой — ту самую, которую Оленька принесла из школы, глиняную, сами лепили. Бросила пакетик ромашки, села за стол. Руки слегка дрожали. Она посмотрела на них — опухшие суставы, синие вены. К непогоде всегда болят.
— Подумаешь, — сказала она сама себе. — Мало ли их тут бегает бездомных? Вон у помойки целое семейство живёт и ничего.
Она отпила чай, но вкуса не почувствовала. Перед глазами стояли эти глаза. Огромные, мокрые, беззащитные. И этот жалобный звук, который, казалось, въелся ей в уши.
Телевизор она выключила в десять. Легла в одиннадцать. Спать не хотелось. Лежала на спине, смотрела в потолок, по которому скользили тени от фар проезжающих машин. Дождь барабанил по карнизу, монотонный, усыпляющий, но сон не шёл.
«Холодно ему там, — подумала она вдруг. — Мокро. Маленький ведь совсем. Сдохнет ведь».
Она ворочалась с боку на бок, слушала, как дождь барабанит по карнизу, и думала о котёнке.
И вдруг вспомнила. Ольга, лет семи, принесла с улицы такого же серого, худого котёнка. «Мам, можно, он хороший, я за ним буду ухаживать!» А она тогда работала на двух работах, уставала, денег не было, квартира съёмная. «Нет, Оля, выкинь, откуда у нас время на кота?» Оля плакала, но котёнка отнесла обратно. Потом долго не разговаривала.
Тамара Петровна закрыла глаза, а перед ними снова стоял тот, сегодняшний. Маленький, мокрый, дрожащий. Глаза жёлтые, как фонарики, и в них — надежда.
— Дура я старая, — пробормотала в темноту. — Что ж я делаю?
В половине двенадцатого она встала. Накинула поверх ночной рубашки ту же серую кофту, сунула ноги в резиновые сапоги, стоявшие в прихожей, и открыла дверь.
На лестничной клетке было пусто и тихо. Только где-то внизу гудел лифт.
— Кис-кис-кис, — позвала она тихо. — Кис-кис…
Никакого ответа. Она спустилась на один пролёт, туда, где был мусоропровод. Здесь пахло ещё сильнее сыростью и чем-то кислым. Тамара Петровна заглянула за большую картонную коробку.
— Кис-кис…
Из-за коробки показалась серая мордочка. Глаза горели жёлтым светом. Котёнок сидел, вжавшись в стену, и дрожал.
— Иди сюда, глупый, — сказала она и присела на корточки, протянув руку. Колени хрустнули, боль отозвалась в суставах, но она не обратила внимания. — Иди, не бойся. Я тебя не обижу.
Котёнок шагнул, потом ткнулся мокрым носом в её ладонь и… заурчал. Громко, на всю лестничную клетку. У Тамары Петровны внутри что-то дрогнуло и покатилось куда-то вниз, к самому сердцу.
— У, дурашка, — сказала она уже совсем другим голосом, мягким и чуть хриплым. — Пойдём домой.
Она взяла его на руки — он был лёгкий, как пушинка, и весь дрожал крупной дрожью. Коготки впились в её кофту, но она даже не почувствовала боли. Только этот урчащий звук, который вибрировал у неё в ладонях.
Дома она сначала включила свет в ванной и налила в таз тёплой воды. Котёнок смотрел на неё с ужасом, когда она опускала его в воду, но не сопротивлялся — видимо, сил уже не было. Вода моментально стала серой от грязи. Тамара Петровна, кряхтя, намылила его каким-то старым, детским ещё, шампунем (внуку когда-то покупали, остался). Пальцы её, скрюченные артритом, плохо слушались, но она старалась делать всё осторожно.
— Ну вот, — приговаривала она. — Вот, сейчас чистый будешь. А то грязи на тебе… Как ты там жил-то, бедолага?
Котёнок жмурился от тепла и урчал, урчал без остановки. Когда она завернула его в старое махровое полотенце (то самое, ещё с советских времён, выкинуть всё рука не поднималась), он и вовсе засопел от удовольствия.
Чем кормить? Молока в доме не было. Тамара Петровна метнулась к холодильнику. Рыба? Есть кусочек селёдки. Она размяла его вилкой, выбрала все косточки (вдруг маленький ещё, подавится). Котёнок, увидев тарелку, чуть с ума не сошёл — кинулся к ней, ткнулся мордой и начал жадно есть, урча так, что, казалось, стёкла дрожат.
Она сидела рядом на корточках и смотрела. Смотрела, как ходуном ходит его худой бок, как мелькает розовый язык, как он то и дело поднимает на неё благодарные глаза. И вдруг поняла, что улыбается. Впервые за последние, наверное, полгода.
Поев, котёнок облизался, умылся лапкой и начал исследовать кухню. Обнюхал ножки стола, лизнул лужицу на полу, подошёл к Тамаре Петровне и потёрся о её ногу. Потом запрыгнул к ней на колени, потоптался, устраиваясь, и, свернувшись клубочком, заурчал снова.
Тамара Петровна сидела не шевелясь, боясь спугнуть это маленькое, тёплое, живое существо. Она чувствовала, как его тельце ритмично поднимается и опускается, как вибрация урчания проникает куда-то глубоко в неё, туда, где последнее время было так пусто и холодно.
Уснула она быстро, прямо в кресле, с котёнком на руках. И спала без снов.
====
Утром её разбудил мокрый нос, ткнувшийся в щёку. В жёлтых глазах больше не было страха. В них было любопытство, наглость и лёгкий голод.
— Есть хочешь, разбойник? — спросила она, потягиваясь. — Сейчас, погоди.
Она встала, затекшая, но удивительно лёгкая. Котёнок спрыгнул и побежал за ней на кухню, путаясь под ногами. Тамара Петровна открыла холодильник — пусто. Вчерашняя селёдка кончилась. Молока нет, сметаны нет. Что делать?
— Ладно, — сказала она коту. — Придётся идти в магазин. Ты пока тут, сторожи.
Она оделась, взяла сумку и вышла. По дороге к продуктовому она заметила вывеску «Зоомагазин». Раньше она проходила мимо, не глядя, а сегодня зашла.
В магазине пахло сеном и кормами. Молодая продавщица с хвостиком улыбнулась:
— Здравствуйте, вам что-то подсказать?
— Мне… — Тамара Петровна замялась. — Котёнок у меня появился. Маленький совсем. Чем кормить?
Продавщица оживилась:
— Ой, какой? Сколько месяцев?
— Не знаю. Маленький, серый, — Тамара Петровна даже растерялась. — Вчера нашла под дверью.
— Тогда вам нужен корм для котят, влажный и сухой. И миски, и лоток, и наполнитель. Сейчас всё покажу.
Через полчаса Тамара Петровна вышла из магазина с тяжёлым пакетом. Денег потратила прилично, но почему-то не жалела. Дома её встретил радостный писк — котёнок сидел в прихожей и ждал. Он обнюхал пакеты, сунул нос в коробку с лотком, чихнул и требовательно посмотрел на хозяйку.
— Сейчас, сейчас, — засуетилась Тамара Петровна. — Надо лоток поставить, корм открыть…
Она насыпала гранулы в миску, открыла паштет. Котёнок ел так, будто не кормили неделю. Потом напился воды, которую Тамара Петровна налила в блюдце, и пошёл изучать лоток. Инстинкт сработал — он понял, что делать.
Тамара Петровна смотрела и не верила своим глазам. Она, которая всю жизнь боялась возни с животными, вдруг с удовольствием возится с этим серым комком.
Вечером пришла соседка Люба. Увидела кота, всплеснула руками:
— Ой, Тамарка! Ах ты ж! Кота завела? Молодец! Красивый какой! А как назвала?
— Ой, даже и не подумала об имени, — смущённо сказала Тамара Петровна. — Пусть будет Мурзик. Вон как мурчит громко.
— Мурзик! — засмеялась Люба. — Тамар, а ты знаешь, что коты к деньгам? Если сам пришёл — это к счастью.
— Да ну тебя, — отмахнулась Тамара Петровна, но на душе стало тепло.
Они пили чай на кухне, а Мурзик сидел у Тамары на коленях и урчал. Люба рассказывала последние новости, а Тамара слушала и думала: «Как же хорошо-то».
====
В воскресенье, как обычно, позвонила Ольга.
— Мам, привет! Как ты?
— Привет, дочка, — голос Тамары Петровны звучал бодро. — Да нормально. А ты как?
— Устаю, — вздохнула Ольга. — Работа, Мишка, школа… А ты чем занимаешься?
— Да я, Оль, тут такое дело… — Тамара Петровна замялась. — Котёнка я взяла.
— Кого? — удивилась дочь.
— Котёнка. Под дверью нашла, мокрого, замёрзшего. Жалко стало. Вот живёт теперь у меня. Мурзиком назвала.
Ольга помолчала, потом спросила:
— Мам, ты серьёзно? А как же твоя аллергия? Ты же всегда говорила, что животных в доме не потерпишь.
— Говорила, — согласилась Тамара Петровна. — А вот видишь, стерпела. И ничего, не чихаю даже. Он такой смешной, Оль. Представляешь, вчера на штору залез, всю изодрал, а я смеялась. Раньше бы убила, а теперь смешно.
Ольга засмеялась в трубке:
— Мам, ну ты даёшь. А Мишке покажу, он обрадуется. Может, нам тоже завести?
— Заводите, — сказала Тамара Петровна. — Это хорошо, когда есть о ком заботиться.
После разговора она положила трубку и посмотрела на котенка. Тот сидел на подоконнике и смотрел на воробьёв за окном.
— Мурзик, — позвала она. — Иди сюда.
Кот обернулся, спрыгнул и подошёл. Запрыгнул на колени, потёрся головой о её руку. Тамара Петровна погладила его по мягкой серой спинке, коснулась пальцем белого пятнышка на грудке. И улыбнулась.
С тех пор в квартире Тамары Петровны поселилась жизнь. Шумная, немного беспокойная, с шерстью на диване и разодранными обоями в прихожей. Но она больше не жаловалась соседке Любе на одиночество. Ей было с кем разговаривать по вечерам. И её слушали. Внимательно, урчаще и преданно.
А иногда, когда Тамара Петровна сидела в своём кресле и перебирала старые фотографии, Мурзик забирался к ней на колени, тыкался носом в снимки и тоже смотрел на них, будто понимал, что это — её прошлое. А он — её настоящее. И это настоящее было тёплым, пушистым и очень нужным.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать