Они шли по ночному городу, взявшись за руки, и не могли наговориться. Миша рассказывал про Восточную Пруссию, про последний бой, про госпиталь, откуда он сбежал, не долечившись, потому что услышал по радио: Победа.
— Я думал, с ума сойду в этом поезде, — говорил он, сжимая ее ладонь. — Каждый километр считал. А вдруг ты не дождалась? Вдруг уехала? Вдруг...
— Куда б я уехала? — Зоя улыбалась сквозь слезы. — Я здесь. Всегда здесь. На заводе. В общежитии. Ждала.
Город гудел, не стихая.Где-то стреляли, пели, смеялись. Из окон выбрасывали подушки и перины — чтобы никто не спал в эту ночь. К ним подскочил патруль, но, увидев Мишкины нашивки и его перевязанную голову, только козырнули и пошли дальше.
— Домой? — спросил Миша.
— Домой, — кивнула Зоя.
Общежитие встретило их шумом. В коридоре стоял Колька с бутылкой самогона и ржаной ковригой. Увидел Мишку, выронил и то и другое, заорал дурниной:
— Мишка! Живой! Чертяка! А ну иди сюда!
Они обнялись — Колька однорукий, Мишка хромой, два обломка войны, два солдата, два друга. Плакали оба, не стесняясь. Зоя стояла рядом и чувствовала, как от сердца отваливается последний камень.
Тетя Паша выскочила из своей каморки, всплеснула руками:
— Батюшки! Мишенька! А я уж и не чаяла... А ну марш ко мне, у меня картошка есть! Настоящая, вареная! Зойка, тащи кружки!
Всю ночь они сидели в тетипашиной каморке, пили чай с картошкой, слушали радио, которое хрипело и повторяло одно и то же: «Победа! Победа! Победа!» Под утро пришли соседи, потом еще, и еще — и уже вся женская половина общежития набилась в крошечную комнатку, пела, плакала, обнимала Мишку, будто он был родной каждому.
А под утро, когда все угомонились, Зоя и Миша вышли на крыльцо. Город спал — уставший, счастливый, пьяный от радости. Солнце вставало над разбитыми крышами...
— Смотри, — сказала Зоя. — Весна.
Миша обнял ее одной рукой, притянул к себе.
— Спасибо тебе, — сказал он тихо.
— За что?
— За то, что ждала. За то, что верила. За то, что есть ты. Если б не ты, я б там, под Сталинградом, может, и не выжил. Все думал: она ждет. Нельзя умирать.
Зоя прижалась к нему, закрыла глаза. Хотелось запомнить это мгновение навсегда: утро, тишина, его тепло, его дыхание, его рука на плече.
— Теперь всё будет хорошо, — прошептала она.
— Всё будет хорошо, — повторил он.
Они проснулись поздно. Солнце светило прямо в разбитое окно, заклеенное газетами. Зоя открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Рядом, на ее узкой кровати, спал Миша — разметавшись, уткнувшись лицом в подушку, дышал ровно и глубоко.
Она смотрела на него и не могла насмотреться. Заострившиеся скулы, шрам на виске, седые волосы на висках — откуда? Ему же всего двадцать. Война выбелила.
Она осторожно провела пальцем по его щеке. Он вздрогнул, открыл глаза.
— Ты чего? — сонно спросил он.
— Смотрю. Ты спи.
— Ага, сейчас, — он притянул ее к себе. — Разбудила — теперь лежи.
Так они и лежали, глядя в потолок, где трещины складывались в карту войны, но теперь это была просто трещина. Обычная. Мирная.
— Вставать надо, — вздохнула Зоя. — На завод опоздаем.
— Какой завод? — Миша приподнялся на локте. — Зоя, война кончилась. Мы теперь можем... ну, жить.
— А что делать? — она растерялась. — Я не умею по-другому. Четыре года только и делала, что точила и ждала.
— А теперь будешь просто жить, — он поцеловал ее в макушку. — Со мной.
Она уткнулась ему в плечо, чтобы он не видел слез. Глупых, счастливых слез.
На завод они пришли вместе. Миша — в перешитой гимнастерке, с палкой, но с высоко поднятой головой. Зоя — в своей старой телогрейке, но с таким лицом, будто светится изнутри.
Их встретили криками «ура». Рабочие бросали станки, бежали обниматься. Дядя Коля, мастер, сгреб Мишку в охапку, забормотал:
— Живой, чертяка! А я тут за вас, пацанов, каждую ночь Бога молил! Ну, давай, становись к станку! Руки-то помнят?
— Да вроде нет...Думаю справлюсь...
— Справишься, — дядя Коля махнул рукой. — Ты всегда справлялся. Зойка, а ты чего стоишь? Гони его в контору, пусть оформляют. А вечером — гулять! Вся смена гуляет!
Вечером действительно гуляли. Прямо в цехе накрыли столы — сколотили из досок, накрыли газетами. Еды было мало — картошка в мундире, селедка, хлеб по карточкам, но все равно. Главное — вместе. Главное — живые.
Миша обнял Зою, и они медленно закружились посреди цеха, между станков, между людей. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, но они ничего не слышали. Только друг друга.
Свадьбу сыграли в июне, когда отгремели последние салюты и город начал понемногу приходить в себя.
Наряда у Зои не было. Тетя Паша принесла старенькое ситцевое платье, перешитое из довоенного, — голубое, в мелкий цветочек. Колька раздобыл где-то туфли — великоватые, но Зоя подложила газеты. Миша надел свою парадную гимнастерку, которую всю ночь чистила и штопала все та же тетя Паша.
Расписывались в заводском загсе. Свидетелями были Колька и дядя Коля. После росписи выпили по граненому стакану разведенного спирта, закусили хлебом.
А потом пошли в общежитие. Там, в красном уголке, уже накрыли столы — всем миром собирали: кто картошки принес, кто соленых огурцов (последних, с сорок четвертого года), кто банку тушенки. Даже кусок сала кто-то принес — настоящий, довоенный.
Ракеты взлетали в темное небо, рассыпались зелеными и красными звездами, и Зое казалось, что это салют в честь них. В честь ее и Миши. В честь всех, кто выжил.
— Тетя Паша, — позвала она, когда все разошлись. — А можно я вас мамой буду называть? У меня ведь никого...
Тетя Паша всплеснула руками, заревела в голос, прижала Зою к своей пышной груди:
— Дочка ты моя! Конечно можно! Иди сюда, сиротинушка...
Миша стоял рядом, смотрел на них и думал о том, что у него теперь есть семья. Маленькая, странная, собранная из осколков, но настоящая.
Они поссорились первый раз через месяц после свадьбы.
Из-за ерунды, из-за глупости. Миша принес домой полбуханки хлеба — подработал в выходной, разгружал вагоны. А Зоя увидела и накинулась:
— Ты с ума сошел? Тебе ещё рано работать..Тебе нельзя тяжелое!
— А что мне, дома сидеть? — огрызнулся Миша. — Я мужик или кто?
— Я не могу так! Я всю войну мечтал, что вернусь и будет нормально, а тут...
— А чего ты хочешь? — Зоя вспыхнула. — Чтобы я тебя на руках носила?
— Я не про то! — Миша сел на кровать, закрыл лицо руками. — Зоя, я не про то. Я просто... Я устал. Все четыре года только и делал, что воевал. А теперь... теперь не знаю, что делать. Как жить. По-мирному не умею.
Зоя подошла, села рядом, обняла.
— И я не умею, — тихо сказала она. — Мы вместе научимся.
Он поднял на нее глаза — уставшие, виноватые.
— Прости.
— И ты прости.
Они сидели обнявшись, слушали,как в коридоре топают, как где-то далеко гудит заводской гудок. Обычные звуки. Мирные.
— Знаешь, — сказал Миша. — Я там, на фронте, представлял, как мы с тобой будем жить. Комнату свою. Детей. Чтобы тихо, спокойно. А тут...
— А тут тоже хорошо, — перебила Зоя. — Мы вместе. Мы живы. А остальное — наживем.
Осень выдалась холодная. В общежитии снова стало промерзать, но теперь у них был Миша — он приносил уголь с завода, топил печку-буржуйку, и в их углу было почти тепло.
Зоя ждала ребенка. Ходила осторожно, по-медвежьи переваливаясь, но с работы не уходила. Дядя Коля ворчал, переводил ее на легкие операции, а она только отмахивалась:
— Ничего, дядя Коля, я крепкая. Выдюжу.
Миша по вечерам читал ей вслух. Книг в общежитии было мало, но Зоя слушала, закрыв глаза, и ей казалось, что они где-то далеко, в другом мире, где нет войны, нет голода, есть только они и эти строчки про любовь.
Однажды пришло письмо. Из Сталинграда. Миша долго смотрел на конверт, не решаясь открыть. Потом разорвал — и заплакал.
— Ты чего? — Зоя испугалась, подбежала.
— Парни мои, — глухо сказал Миша. — Из батареи. Трое осталось. Пишут, что помнят, что живы. Что Сталинград отстроили уже...
Он плакал, уткнувшись ей в плечо, а она гладила его по голове и шептала:
— Ничего, Мишенька. Ничего. Ты жив. Они живы. Главное — живы.
Дочка родилась в феврале сорок шестого. Ночью, в общежитии, при свете коптилки. Тетя Паша принимала роды, Колька бегал за фельдшером, а Миша стоял в коридоре и трясся так, что стены дрожали.
Когда он услышал первый крик — тонкий, отчаянный, живой, — у него подкосились ноги. Он сел прямо на пол и заревел, не стесняясь.
Тетя Паша высунулась из-за ширмы:
— Ну чего разлегся? Иди, принимай дочку! Зойка зовет!
Он вошел. Зоя лежала бледная, мокрая от пота, но улыбалась. Рядом с ней крошечный комочек.
— Смотри, — прошептала Зоя. — Дочка Надя.
Миша осторожно взял сверток. Девочка была крошечная, красная, сморщенная, но самая красивая на свете.
— Надя, — повторил он. — Надежда. Ты моя надежда...
Он поцеловал Зою в лоб, поцеловал дочку в крошечный кулачок и понял, что счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни.
Через год им дали комнату.
Настоящую, отдельную, в деревянном бараке на окраине. С окном на восток, с печкой, с маленькими сенями. Зоя ходила по ней и не верила:
— Миша, это наше? Правда наше?
— Наше, — смеялся он. — Совсем наше.
Они перевозили вещи — матрас, два стула, стол, который сколотил Колька, самовар, подаренный тетей Пашей. И Зоины сокровища: семь писем Миши с фронта, немецкая ложка да фотография, где они вдвоем — снялись после Победы в каком-то ателье, на память.
Надя уже ходила, топала босыми пятками по крашеным полам, тянулась ко всему.
Вечером, когда уложили дочку, Миша и Зоя сидели на крыльце. Смеркалось. Где-то лаяли собаки, пахло дымом и весной. С крыши капало — сосульки таяли.
— Помнишь, — спросила Зоя, — ты тогда, в сорок втором, принес мне баланду? В котелке?
— Помню, — улыбнулся Миша.
— Я думала, ты уйдешь на фронт и не вернешься.
— А я вернулся.
— А я дождалась.
Они сидели молча, слушая весну. Им было хорошо. Трудно, голодно, но хорошо.
— Миш, — вдруг сказала Зоя. — А давай еще одного? Сына?
Он посмотрел на нее, на ее усталое, но счастливое лицо, и кивнул.
— Давай. Только пусть сначала мир немного устоится.
— Устоится, — Зоя прижалась к нему. — Обязательно устоится.
Сын родился в сорок седьмом. Назвали Петром — в честь Мишиного отца, погибшего в ополчении.
Теперь их было четверо. В комнате стало тесно, но это была хорошая теснота. тетя Паша приходила каждый день, Колька носил игрушки — деревянные машинки, которых напилил сам на заводе.
Миша работал мастером, Зоя — все там же, у станка. Жили бедно, но весело. По вечерам Колька приходил,пели песни, плясали, Надя хлопала в ладоши.
А по ночам, когда дети засыпали, Миша и Зоя лежали обнявшись на узкой кровати и вспоминали. Войну. Голод. Холод. Разлуку.
Конец....