Москва. Весна 1955 года.. На Садовом кольце гремят трамваи, девушки в светлых платьях спешат на свидания, в скверах играют духовые оркестры.
Алла Морозова стоит у окна в райкоме комсомола и смотрит, как внизу по улице Горького течёт людская река. Ей восемнадцать. Она только что закончила школу и подала заявление — добровольцем на целину.
— Морозова, зайди.
Секретарь райкома, пожилой мужчина с усталыми глазами, протягивает ей путёвку.
— Документы собрала? Паспорт, комсомольский билет?
— Всё есть.
— Родители знают?
Алла опускает глаза.
— Мама умерла. Отец пропал без вести на фронте.
Секретарь вздыхает. Таких, как она, много. Дети войны, сироты, детдомовцы. Для них целина — не просто романтика, а шанс начать жизнь заново.
— Держи. — Он протягивает ей путёвку. — Поезд завтра в 19:00 с Казанского вокзала. Вагон найдёшь. Там уже наши ребята.
Алла берёт путёвку. На ней написано: «Совхоз „Кулундинский“, Северо-Казахстанская область».
Она выходит на улицу и долго стоит, вдыхая весенний воздух. Через три дня она будет за тысячу километров отсюда. И это не пугает её — пугает только одно: что там, в степи, она снова окажется одна.
Вагон-теплушка, прицепленный к товарняку, стоял на запасных путях Казанского вокзала уже три часа. Состав должны были отправить ещё утром, но что-то задержало — то ли не хватало вагонов, то ли тяги, то ли просто так было заведено на этой бестолковой железной дороге.
Алла сидела на своём вещмешке у самого входа и смотрела, как мимо снуют люди. Пассажиров набилось — человек сорок, хотя вагон был рассчитан максимум на тридцать. В основном молодёжь, ровесники, но попадались и постарше. Кто-то уже успел разложить нехитрые припасы на газету, кто-то курил в щель приоткрытой двери, ругаясь с проводницей.
— Девушка, а девушка, — к ней подскочил парень в кепке, лихо заломленной набекрень. Лицо круглое, веснушчатое, глаза-вишенки. — Скучаете? А давайте я вам на гармошке сыграю? У меня гармонь — заслушаетесь!
— Не надо, — тихо ответила Алла, отворачиваясь к стенке.
— Обижаете! — Парень не унимался. — Я Лёня, между прочим. Из Рязани. Тоже на целину еду. А вы?
— Из Москвы.
— Ого! Москва! — Лёня присвистнул. — Слышь, мужики, у нас тут москвичка!
На Аллу уставились несколько пар глаз. Она поёжилась, вжалась в угол. Рядом с Лёней тут же материализовалась дородная девушка в ситцевом платье в цветочек, с двумя толстыми косами, уложенными короной.
— Отстань ты от человека, Лёнька, — сказала она и бесцеремонно отодвинула парня плечом. — Не видишь — устала девушка. — Она плюхнулась рядом с Аллой на мешок. — Ты не бойся их. Они только с виду шумные, а так — нормальные ребята. Меня Зина зовут. Из Мытищ я.
— Алла, — ответила та, чуть оттаивая.
— Алла — красиво. А чего ты такая грустная? Едешь — радоваться надо. Целина! Новые люди! Приключения!
Алла пожала плечами.
— Не знаю. Страшно немного.
— А, брось! — Зинка махнула рукой. — Вместе не пропадём. Я вон вон тех парней уже знаю, — она кивнула в сторону группы молодых людей, режущихся в карты на нарах. — Из ФЗУ мы с ними. А этот, — она ткнула пальцем в Лёню, который уже вовсю наяривал на гармони «Яблочко», — заводила, конечно, но беззлобный.
Вагон дёрнулся. Где-то впереди загудел паровоз. Состав тронулся.
— Поехали! — заорал кто-то.
Лёня рванул гармонь громче. Кто-то запел. Вагон наполнился шумом, гамом, предвкушением.
Алла смотрела, как за открытой дверью проплывают последние московские дома, потом заводы, потом пустыри. Город уходил назад. Начиналась новая жизнь.
Она не заметила, как задремала, прислонившись к Зинкиному плечу.
Проснулась Алла от того, что кто-то осторожно коснулся её плеча.
— Девушка, вы бы поели, — раздался над ухом низкий, спокойный голос.
Она открыла глаза. Перед ней стоял парень. Высокий, широкоплечий, в выцветшей гимнастёрке без погон, но с медалями на груди. Лицо обветренное, скуластое, тёмные глаза смотрят внимательно, но без назойливости.
— Я не голодна, — сказала Алла, отодвигаясь.
— Голодны, — спокойно ответил парень. — Третий день не евши — по глазам вижу.
Он протянул ей краюху хлеба и кусок сала, завёрнутый в газету.
— Берите. У меня много..
Алла замешкалась, но хлеб взяла. Вкус показался невероятным — мягкий, ржаной, с хрустящей корочкой.
— Спасибо, — прошептала она.
— Егор меня звать, — парень присел на корточки рядом. — Суханов Егор. С Алтая я.
— С Алтая? — Зинка, уже проснувшаяся, встряла в разговор. — А чего ж ты с Алтая в Казахстан едешь? У вас там своей целины мало?
— Кулунда — она наша, алтайская, — усмехнулся Егор. — Только граница рядом. Я там до войны трактористом был. А после демобилизации — обратно.
— Воевал? — спросила Зинка, косясь на медали.
Егор кивнул.
— С сорок третьего по сорок пятый. Два ранения. Контузия.
— Ого! — Зинка присвистнула. — А нам говорили, что на целину в основном молодёжь едет, которая войну не застала.
— Всякая едет, — Егор пожал плечами. — Кому земля нужна, тот и едет.
Он посмотрел на Аллу, которая жевала хлеб, стараясь не смотреть на него.
— А ты откуда, красавица?
— Из Москвы, — ответила за неё Зинка. — Алла. Сирота она.
— Зина! — дёрнулась Алла.
— А что? — не поняла подруга. — Правду говорю.
Егор посмотрел на Аллу внимательнее. В его взгляде не было жалости — только спокойное, ровное тепло.
— Сирота — не беда, — сказал он тихо. — Я тоже сирота. Мать в сорок шестом похоронил. Отец подо Ржевом лёг.
Алла подняла на него глаза. Впервые за долгое время ей захотелось не отворачиваться, а смотреть. Говорить.
— Тяжело было? — спросила она.
— Всем тяжело было, — ответил Егор. — Только одни от тяжести злыми стали, а другие — нет. Ты, вижу, из вторых.
Он встал, отряхнул колени.
— Отдыхайте. Завтра долгий день.
И ушёл к своему месту — на верхние нары, где уже спали другие мужики.
Алла смотрела ему вслед и чувствовала, как в груди разливается странное тепло. Будто кто-то зажёг маленький огонёк там, где давно было темно.
Поезд шёл медленно. Часто стояли на полустанках — пропускали встречные составы, набирали воду, ждали непонятно чего. В вагоне становилось душно. Пахло потом, махоркой, прелой соломой, на которой спали.
Лёня не унимался. Каждый день он пытался пробиться к Алле — то с шуткой, то с гармошкой, то с предложением погулять по путям во время стоянки. Алла вежливо отказывала, но Лёня не обижался — переключался на других девчонок, благо в вагоне их хватало.
— Чего ты с этим алтайским хмурым якшаешься? — спросил он как-то, когда Егор вышел подышать на тормозную площадку. — Он же бирюк бирюком. Молчит всё время.
— Он не хмурый, — ответила Алла. — Он просто думает.
— О чём думать-то? — фыркнул Лёня. — Живём один раз. Надо веселиться!
— Вот ты и веселись.
Лёня обиженно надул губы и отошёл.
Вечером, когда стемнело и в вагоне зажгли единственный фонарь «летучая мышь», Алла выбралась на тормозную площадку. Там действительно стоял Егор, курил, глядя в темноту.
— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не спится.
Она встала рядом. Ветер бил в лицо, трепал волосы, выбившиеся из-под платка. Степь уже началась — ровная, бескрайняя, чёрная в ночи.
— Красиво, — сказала Алла.
— Страшно, — поправил Егор. — Для того, кто первый раз.
— А ты не первый?
— Я степь знаю. Она как море — кто не привык, тот утонет.
Алла промолчала. Смотрела, как вдали мелькнул огонёк — то ли станция, то ли одинокий хутор.
— Егор, — вдруг спросила она, — а ты чего на целину едешь? Ты же уже здесь был, работал. Войну прошёл. Мог бы в городе остаться, на заводе, вон, многие так делают.
Егор долго молчал. Потом ответил:
— Я пробовал. После госпиталя в Новосибирске работал. Два месяца выдержал. Город — он не для меня. Стены давят. Людей много, а воздуха нет. А в степи — простор. Там человек самим собой становится.
— А кем же он становится?
Егор повернулся к ней. В темноте блеснули его глаза.
— Тем, кто он есть на самом деле. Там не спрячешься.
Алла вдруг почувствовала, что он говорит о чём-то очень важном. О том, что она сама чувствовала всю жизнь, но не умела назвать.
— Я тоже хочу стать собой, — прошептала она. — Я не знаю, кто я.
— Узнаешь, — сказал Егор. — Степь покажет.
Он взял её руку в свою. Ладонь у него была большая, твёрдая, тёплая. Алла не отняла руки.
Так они и стояли — молча, глядя в темноту, пока поезд нёс их в неизвестность.
На станцию Иртышское прибыли утром седьмого дня.
Вагон распахнули, и наружу хлынул свет — яркий, режущий глаза после полумрака теплушки. Алла сощурилась, спрыгнула на перрон и замерла.
Степь.
Она была везде. До горизонта, до самого края неба — ровная, жёлтая, выжженная солнцем, с редкими пятнами полыни и ковыля. Небо над ней — огромное, бескрайнее, синее до рези в глазах. И ветер. Ветер, который дул, не переставая, гнул траву, трепал одежду, забивал лёгкие пылью.
— Ну и ну, — выдохнула Зинка рядом. — Красотища-то какая!
— Жара какая, — простонал кто-то позади.
Алла молчала. Ей было и страшно, и восторженно одновременно. Этот простор пугал её своей бесконечностью. В Москве всегда были стены, дома, заборы — границы. А здесь границ не было. Только небо и земля.
На станции их уже ждали. Несколько грузовиков-полуторок с брезентовыми тентами. Возле них — коренастый мужик в кепке и выцветшей рубахе, с обветренным до кирпичного цвета лицом.
— Прибыли, орлы! — гаркнул он. — Совхоз «Кулундинский» приветствует добровольцев! Я Прокопыч, председатель. Будем знакомы.
Он окинул взглядом толпу молодёжи, высыпавшую из вагонов.
— Много вас. Хорошо. Работы много. В прошлом году план по хлебу завалили — в этом обязаны выполнить. Кто не готов вкалывать от зари до зари — валите сразу обратно. Остальным — грузись в машины, поедем на место.
Народ зашумел, задвигался. Кто-то полез в кузов, кто-то побежал искать свой багаж.
Алла стояла, оглядываясь. Рядом оказался Егор.
— Ну как? — спросил он. — Не передумала?
— Нет, — ответила она и сама удивилась своей твёрдости.
— Тогда пошли. — Он взял её за локоть. — Там, в кузове, место займём. А то в давке раздавят.
Они забрались в грузовик. Через минуту рядом плюхнулась Зинка, за ней — Лёня с гармошкой, за ним — ещё человек десять. Машина тронулась, подпрыгивая на ухабах, и степь поплыла навстречу.
Алла смотрела, как убегает назад станция, как тают вдали редкие домики, как вокруг остаётся только жёлтое море травы. Ветер бил в лицо, выдувал мысли. Егор сидел рядом, плечом к плечу, и молчал.
И в этом молчании было что-то правильное.
Совхоз «Кулундинский» оказался десятком палаток, тремя бараками, конторой-времянкой и бескрайним полем, на котором ещё ничего не росло.
— Жить пока будете в палатках, — объявил Прокопыч, когда грузовики остановились. — Бараки достраиваем, к осени заселим. А пока — спартанские условия. Девчата — в те палатки, что слева. Парни — в те, что справа. Вещи не растеряйте, воды натаскайте, обед в полдень в столовой — вон то длинное строение.
— Какая столовая? — охнула Зинка. — Это же сарай!
— Сарай, — согласился Прокопыч. — Но кормить будут. Повариха у нас — тётка Груня, золотые руки. Голодными не останетесь.
Размещались долго. Палатки оказались большими, армейскими, рассчитанными человек на двадцать. Внутри — дощатые нары, застеленные соломой, и печка-буржуйка посередине. Окон не было, свет проникал только через вход.
Алла выбрала место у самого входа — поближе к воздуху. Зинка устроилась рядом. Девчонки таскали вёдра с водой из колонки, разбирали вещи, перезнакомились за час.
— Ты глянь, — шепнула Зинка, толкая Аллу локтем. — Вон та, в красном платке, — Валя, из Саратова. Говорит, три класса образования, зато комсомолка. А вон та, худющая, — Клавдия, из-под Воронежа, у неё муж на фронте погиб, одна с двумя детьми, их у матери оставила, сама на заработки.
Алла слушала и удивлялась. Сколько же разных судеб собралось в этой палатке.
Вечером устроили общий ужин у костра. Лёня притащил гармонь, играл до хрипоты. Кто-то плясал, кто-то пел, кто-то просто сидел и смотрел на огонь.
Алла сидела чуть поодаль, на перевёрнутом ящике. Рядом сел Егор.
— Устала?
— Есть немного.
— Это первый день. Потом привыкнешь.
— А ты уже привык?
— Я — да. — Он кивнул в сторону степи, уже тёмной, сливающейся с небом. — Я здесь дома.
Они помолчали. Потом Алла спросила:
— А ты завтра что будешь делать?
— Трактор смотреть. Нам технику дадут — старую, убитую. Надо приводить в порядок. А ты?
— Наверное, в поле пойду. Прокопыч сказал, девчат на прополку отправят.
— Тяжело будет, — предупредил Егор. — Спину сорвёшь.
— Ничего, — твёрдо сказала Алла. — Я справлюсь.
Егор улыбнулся — впервые за всё время так открыто.
— Нравишься ты мне, Алла, — сказал он просто. — Нежная с виду, а внутри — железо.
Она смутилась, отвернулась к огню. А у самой сердце колотилось так, что, казалось, все слышат.
Месяц пролетел как один день.
Подъём в пять утра. Завтрак — пшённая каша на воде и кружка кипятка. Выход в поле. Работа до темноты. Ужин — та же каша, иногда с тушёнкой. Сон без задних ног.
Алла вставала раньше всех. Ей нравилось это время — когда степь только просыпается, когда воздух ещё прохладный и чистый, когда можно посидеть у входа в палатку и просто смотреть, как встаёт солнце.
Она работала в бригаде пропольщиц. Дело было адское — бесконечные ряды, сорняки, которые лезли быстрее, чем их выдёргивали, жара, от которой плавился мозг, и мошкара, забивавшаяся в глаза, в нос, в уши.
— Ну как ты? — спрашивала Зинка вечером, падая на нары.
— Жива, — отвечала Алла и сама удивлялась, что это правда.
Егора она видела редко. Он пропадал в поле с утра до ночи, возился с тракторами, которые вечно ломались. Иногда встречались у колонки с водой, иногда — на ужине. Перекидывались парой фраз, и этого было достаточно, чтобы Алла весь следующий день чувствовала тепло в груди.
Однажды вечером, когда она уже собиралась ложиться, в палатку заглянул Лёня.
— Алла, выйди на минутку.
Она вышла. Лёня стоял, переминаясь с ноги на ногу, и мял в руках кепку.
— Ты это… — начал он. — Я понять хочу. Ты на меня внимание обращаешь или как?
— Лёня, — вздохнула Алла. — Ты хороший парень. Правда. Но…
— Но не люб я тебе, — договорил он. — Понятно. Это всё из-за того алтайского? Из-за Егора?
Алла промолчала, но Лёня всё понял по лицу.
— Эх, — махнул он рукой. — Ну, будь по-твоему. А я на тебя, если что, зла не держу. Другом хочешь быть?
— Хочу, — улыбнулась Алла.
— Тогда по рукам. — Лёня протянул ладонь. — А завтра на гармошке сыграю. Для тебя и для Егора. Чтоб не скучали.
Он ушёл, насвистывая, а Алла долго ещё стояла и смотрела на звёзды.
Продолжение следует ...