Глава 2. Храбрые сердца.
Вторая ночь выдалась хуже первой.
Ноги уже не просто гудели — они отказывали. Под коленями ныло так, будто туда насыпали битого стекла и примотали тряпками. Сапоги, мокрые ещё с болота, так и не просохли, хлюпали при каждом шаге, натирали пятки до крови. Я шёл и чувствовал, как липнет к ногам мокрая портянка, как скользит ступня внутри — раз, другой, третий.
Серёга, рязанский, плёлся впереди меня, спотыкался на каждом шагу, но шёл. Я видел, как он переставляет ноги — будто не свои, чужие, деревянные. Сашка, его земляк, дышал в затылок тяжело, со свистом, и я боялся, что он вот-вот упадёт.
— Не отставай, — шипел я на него через плечо. — Упадёшь — не подниму.
Он молчал, только сопел громче.
Лес кончился неожиданно. Просто деревья расступились, и впереди показался просвет. Лейтенант поднял руку — все замерли. Я опустился на корточки, прижался спиной к стволу, перевёл дух. Тело трясло от усталости, в глазах темнело, если постоять на месте больше минуты.
И тут я услышал.
Сначала голоса. Немецкие — отрывистые, злые, с хрипотцой. Потом — наши. Кто-то всхлипывал, кто-то просил воды, кто-то просто молчал — и в этом молчании было хуже всего.
Лейтенант знаком приказал залечь. Мы поползли к опушке, вжимаясь в землю, в прелые листья, в грязь. Я лёг за поваленным деревом, выглянул из-за корней.
Метрах в ста проходила дорога. Грунтовка, разбитая гусеницами, с чёрными колеями, полными воды. И по этой дороге шла колонна.
Немцев много. Человек пятнадцать, а то и двадцать. С автоматами, с собаками на поводках. Собаки рвались, хрипели, тянули в лес. А в середине колонны, сбившись в кучу, брели наши.
Я насчитал двенадцать человек. Может, больше. Руки за головой, головы опущены. Один плёлся босиком — видно, сапоги сняли сразу. Другой волочил ногу, раненый, и на снегу, если бы он был, оставался бы кровавый след. Но снега не было — только грязь, в которую они проваливались по щиколотку.
Немец сзади, молодой, злой, размахнулся автоматом и со всей силы ударил одного пленного между лопаток. Тот упал лицом в грязь, попытался встать — его пнули сапогом в бок, подняли за шиворот и толкнули дальше.
— Шнелль! Шнелль, руссише швайн! — орал конвоир.
У меня внутри всё перевернулось. Я сжал винтовку так, что пальцы заныли.
Рядом зашевелился дядя Вася. Он лежал с пулемётом, смотрел на дорогу, и лицо у него стало каменным. Таким я его ещё не видел.
Лейтенант отполз назад, собрал нас в кружок. Говорил шёпотом, но жёстко:
— Дорога. Немцев до двадцати, пленных — человек двенадцать. Собаки. Пулемётов не вижу, но автоматы у всех.
Он помолчал, обвёл нас взглядом.
— Я спрашивать не буду. Кто хочет уйти — уходите сейчас. Те, кто остаётся — будьте готовы, что поляжем все.
Никто не двинулся.
Коля, сержант, только поправил автомат и сплюнул.
Дядя Вася погладил ствол пулемёта, будто успокаивал его.
Серёга смотрел в землю и мелко крестился — уже не таясь.
Сашка сидел белый, как мел, но не уходил.
Лейтенант кивнул.
— Значит, так. Дядя Вася — с пулемётом направо, за бугор. Коля со мной — заходим слева. Ты, — он посмотрел на меня, — с пацанами здесь. Прикрываете тыл. Бьёте по тем, кто побежит в лес. Первый залп делаем по моей команде. Как ударим — пленные рванут в стороны. Наша задача — дать им уйти.
— А если немцы начнут их добивать? — спросил Коля.
— Не начнут. Им языки нужны. Но если начнут — тогда работаем по конвою в полную силу.
Он говорил спокойно, будто не о смерти речь шла, а о том, как картошку сажать. Я смотрел на него и думал: сколько же он уже так воюет, если глаза у него совсем пустые?
— Время есть, — сказал лейтенант. — Колонна идёт медленно. Расходимся.
Мы поползли.
Серёга и Сашка залегли со мной за тем же поваленным деревом. Я проверил винтовку — патронов оставалось немного, обоймы на три, на четыре. Пощупал гранату на поясе, пистолет капитана за пазухой.
Колонна приближалась.
Теперь я видел лица. Вернее, не лица — пятна, сгустки темноты. Один плёлся, опустив голову, и я заметил, что у него седые волосы — старик, наверное, из ополчения. Рядом с ним парень молодой, без шапки, с разбитой губой — губа распухла, чернела в темноте. Дальше — двое тащили третьего, раненого, он не мог идти, волочил ноги по земле, и конвоиры били его прикладами, чтобы поднимался.
Удар. Ещё удар. Тот упал, его начали пинать сапогами в живот, в голову. Он мычал что-то, закрывался руками, но его били и били, пока он не затих.
— Ауфштеен! — орал немец. — Вставай, свинья!
Его подняли. Он повис на плечах у соседей, и колонна двинулась дальше.
У меня в горле стоял ком. Я сглотнул — не помогло.
Собаки вдруг забеспокоились. Одна, здоровенная овчарка, остановилась, повела мордой в нашу сторону, заскулила. Солдат, который её вёл, дёрнул поводок, но собака упиралась, тянула в лес.
— Кто там?(Was ist da?)— крикнул офицер спереди.
Солдат что-то ответил, показал рукой. Офицер махнул — двое конвоиров отделились от колонны, вскинули автоматы и пошли к опушке. Прямо на нас.
Я замер. Рядом Серёга вжался в землю так, что, казалось, хотел провалиться сквозь неё. Сашка не дышал.
Немцы подходили. Тридцать метров. Двадцать. Пятнадцать.
Я видел их лица. Молодые, лет по двадцать, усталые, но внимательные. Один что-то сказал другому, тот кивнул, и они разошлись чуть в стороны, чтобы простреливать пространство.
Десять метров.
Я положил палец на спусковой крючок. Если они увидят нас — бой начнётся раньше, чем лейтенант даст команду. И тогда всё...
Слева ударил пулемёт.
Дядя Вася не выдержал — или понял, что сейчас немцы нас обнаружат, и решил бить первым. Очередь хлестнула по колонне, я увидел, как двое конвоиров упали, как заметались фигуры, как заорали собаки.
Те двое, что шли на нас, развернулись, вскинули автоматы. Я выстрелил первым — в спину тому, что был ближе. Он упал лицом вниз, даже не крикнув. Второй обернулся, но Серёга с Сашкой ударили одновременно, и он рухнул рядом.
— Вперёд! — заорал я и, уже не прячась, выбежал на опушку.
Дорога превратилась в ад.
Пулемёт дяди Васи косил конвой. Немцы падали, пытались залечь, стреляли в ответ, но в темноте не видели, откуда бьют. Слева ударили винтовки — лейтенант и Коля зашли с фланга. Я стрелял, перезаряжал, снова стрелял, уже не целясь, просто посылая пули туда, где мелькали серо-зелёные фигуры.
Пленные рванули в стороны. Кто-то побежал в лес, кто-то упал, прижимаясь к земле, кто-то, тот самый молодой с разбитой губой, подхватил валявшийся автомат и начал стрелять в конвоиров. Стрелял он неумело, очередями вверх, но немцы залегли, прижались.
Немецкий офицер метался по дороге, орал, пытался построить солдат, но его самого срезала пулемётная очередь. Он упал, раскинув руки, и затих.
Собаки выли, метались, одна бросилась на меня — я выстрелил в неё почти в упор, и она отлетела в кювет.
Бой длился минуты три. Потом стрельба стала стихать. Немцы, кто уцелел, отходили, отстреливаясь, тащили раненых. Их осталось человек пять-шесть, не больше. Они скрылись в поле, в темноте, и вскоре стрельба прекратилась совсем.
— Прекратить огонь! — заорал лейтенант. — Прекратить, мать вашу!
Я опустил винтовку. Руки тряслись. В ушах стоял звон, и сквозь него я слышал, как кто-то кричит на дороге — по-русски, матом.
Посмотрел на Серёгу. Он стоял на коленях, его рвало. Сашка сидел рядом, белый, и смотрел в одну точку.
— Живые? — спросил я хрипло.
Серёга кивнул, вытирая рот рукавом. Сашка молчал.
Из леса начали выходить наши. Лейтенант, Коля, дядя Вася с пулемётом. А с другой стороны — пленные. Подходили, озираясь, не веря, что спасены.
Первый подошёл — тот самый седой, из ополчения. Остановился перед лейтенантом, посмотрел на него мутными глазами и вдруг перекрестился.
— Сыночки, — сказал он дрожащим голосом. — Родные вы мои...
Лейтенант только рукой махнул:
— Потом. Кто ранен?
Начали пересчитывать. Одиннадцать человек. Двое ранены легко, один тяжело — тот, которого били прикладами. Он лежал на земле, и над ним уже хлопотали свои.
— Носилки делайте, — скомандовал Коля. — Из шинелей, быстро.
Кто-то скидывал шинели, кто-то связывал рукава, кто-то поднимал раненого.
Я подошёл к молодому с разбитой губой. Он всё ещё сжимал трофейный автомат, смотрел на дорогу, где валялись трупы немцев.
— Отдай, — сказал я, показывая на автомат.
Он дёрнулся, но потом разжал пальцы. Я забрал автомат, проверил магазин — почти полный. Сунул за пазуху, к пистолету капитана.
— Как звать? — спросил я.
— Колька, — ответил он хрипло. — Из-под Вязьмы.
— Держись Колян, домой ещё идти надо.
Он посмотрел на меня, и в глазах у него что-то мелькнуло. То ли надежда, то ли неверие.
Лейтенант собрал всех.
— Уходим, — сказал коротко. — Быстро. Пока они не опомнились и авиацию не вызвали.
Мы двинулись в лес. Теперь нас было семнадцать. Я шёл и старался не думать о том, что только что убивал. Не думать о собаках, о немцах, о том, как хрипел тот, в которого я стрелял в спину.
Впереди, метрах в десяти, Серёга споткнулся, упал. Я подошёл, поднял его за шиворот.
— Вставай, — сказал я грубо. — Иди.
Он посмотрел на меня мутными глазами, кивнул и пошёл.
Сзади тащили раненого. Он стонал сквозь зубы, но терпел, не кричал.
Лес принял нас, закрыл ветвями, спрятал в темноте. Где-то далеко сзади завыли собаки — но уже не злые, а растерянные, потерявшие след.
Мы шли на восток. К своим. К жизни, которая, может быть, всё-таки есть.
(продолжение)
---
Мы уходили в лес, пока темень ещё держала. Рассвет подкрадывался медленно, но верно — небо на востоке начало светлеть, и звёзды гасли одна за другой.
Шли тяжело. Семнадцать человек — это вам не шестеро. Пленные, вчера ещё бредшие под конвоем, сейчас еле волочили ноги. Кто босиком, кто в рваных портянках, у кого-то гимнастёрка висела клочьями. Раненого несли на носилках из шинелей — он то приходил в себя и тихо стонал, то проваливался в забытьё.
Я плёлся в середине колонны, рядом с Серёгой и тем самым Колькой, что подобрал автомат. Колька оказался разговорчивым — видно, нервы тряслись после пережитого.
— Я как услышал стрельбу, думал — всё, — говорил он, сплёвывая кровь с разбитой губы. — Думал, сейчас немцы нас перестреляют, чтоб не мешались. А они, гады, попадали, кто куда. Я и рванул.
— Автомат где схватил? — спросил я.
— А рядом упал один, фриц. Я с него и снял. Думал, пригодится. — Он покосился на меня. — Правильно сделал?
— Правильно. Теперь не отдавай.
Колька кивнул, прижимая автомат к груди, как ребёнка.
Сзади зашелся кашлем седой ополченец. Кашель был хриплый, грудной, с надрывом. Старик отставал, и Сашка с дядей Васей подхватили его под руки, потащили.
— Дед, ты давай, не отставай, — кряхтел дядя Вася. — Щас привал будет, передохнёшь.
— Какой я тебе дед, — просипел старик. — Мне сорок семь всего. Это война так старит.
Я оглянулся. В предрассветном сумраке он действительно казался стариком — седая щетина, впалые щёки, глаза запавшие. Но если присмотреться — мужик ещё крепкий, просто загнанный до предела.
— Откуда сам, дед? — спросил я.
— Из-под Тулы я. Ополченец. Третьего дня в бой ввели, а вчера уже в окружении. Не повоевал, можно сказать. — Он сплюнул вязкую слюну. — А вы?
— Мы с пятой роты. Точнее, что от неё осталось. — Я кивнул на лейтенанта впереди. — А те — десантники. Теперь вместе.
— Вместе оно легче, — сказал старик. — Один в поле не воин.
---
Лейтенант остановил колонну, когда лес стал совсем густым. Овраг, заросший орешником, скрывал нас со всех сторон. Вода где-то рядом журчала — ручей или ключ.
— Привал, — сказал Иван Михайлович. — Два часа. Отдыхаем, перевязываем раненых, едим, у кого что есть. Выставляем дозор. Всем понятно?
Народ повалился на землю, кто где стоял. Я тоже рухнул под куст, привалился спиной к стволу. Тело гудело, ноги горели огнём. Рядом плюхнулись Серёга с Сашкой.
Коля, сержант, достал остатки сухарей, разделил на всех. По горбушке, не больше. Кто-то из спасённых протянул флягу с водой — по глотку обошла.
Раненого уложили поудобнее, перевязали, чем могли. У него было пробито плечо и сломаны рёбра — там, где били прикладами. Он лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело, с хрипом.
— Выживет? — спросил я у дяди Васи, который возился с ним.
— Должен. Парень молодой, здоровый. Кость цела, осколков нет. Если гангрена не схватит — выкарабкается.
Я отвернулся. Про гангрену лучше было не думать.
Колька с разбитой губой сидел рядом, смотрел на меня.
— А вы давно воюете? — спросил он.
— С первого дня, — ответил я. — С самой границы.
— И живой?
— Как видишь.
Он покачал головой, будто не верил.
— А мы только третьего дня попали. Из эшелона выгрузили — и сразу в бой. Даже окопаться не дали. Немцы сверху бомбили, танками давили. Командира нашего сразу убило, мы и побежали кто куда. А потом — окружение.
— Как в плен попали?
Колька поморщился, будто от зубной боли.
— Да дурак я. Отстал от своих, думал, догоню. А вышел прямо на них. Человек пять нас таких собралось — кто раненый, кто просто заблудился. Обыскали, документы забрали, и погнали. Сутки гнали, не кормили, не поили. Кто падал — били. Вон, — он кивнул на раненого, — его особенно били. Он офицер оказался, лейтенант. Они из него хотели выбить, где наши стоят. А он молчал. Тогда они его прикладами... думали, насмерть. А он живучий оказался.
Я посмотрел на раненого. Лейтенант. Значит, свой брат, командир.
— А ты, дед? — спросил я у ополченца.
Тот сидел, прислонившись к дереву, курил какую-то сухую траву, завёрнутую в бумагу.
— А что я? — сказал он. — В ополчение записался, как война началась. Думал, немца быстро остановим. А оно вон как вышло. — Он затянулся, закашлялся. — Дома у меня жена, двое детей. Младшему пять лет. Теперь не знаю, увижу ли.
— Увидишь, — сказал Серёга неожиданно твёрдо. — Мы все увидим. Надо только дойти.
Старик посмотрел на него, усмехнулся в усы:
— Молодой ты, парень. Горячий. Это хорошо. С таким не пропадёшь.
Серёга смутился, отвернулся.
Я смотрел на них и думал. Разные люди, из разных мест, а свела всех одна дорога. Одна война. И теперь мы вместе, идём, тащим раненых, делим последний сухарь.
Колька вдруг вспомнил что-то, оживился:
— А я видел, как наши отступают. Вернее, не наши, а техника. Танки наши, Т-34, штук десять, по дороге шли. Красиво так, строем. А потом с неба — раз! — и «юнкерсы» налетели. Бомбили их, бомбили. Три танка подожгли, остальные в лес ушли. Экипажи вылезали из горящих — как факелы горели. Я смотрел и плакал, честное слово.
— Много ты видел, — сказал дядя Вася хмуро. — Поменьше бы смотрел, побольше бы стрелял.
— А из чего мне стрелять? — огрызнулся Колька. — У меня винтовка была, старая, трёхлинейка. А на немцев с трёхлинейкой не попрёшь, когда у них автоматы.
— С трёхлинейкой наши отцы германскую войну выиграли, — сказал старик. — Не в автомате дело, а в голове.
— В голове у меня сейчас каша, — буркнул Колька. — Ничего не соображаю.
Я протянул ему флягу:
— На, глотни ещё. Легче станет.
Он отхлебнул, вернул. Помолчали.
Где-то в лесу застучал дятел — тук-тук-тук, мерно, спокойно. Будто и нет войны, будто мы не в окружении, а просто в походе, на привале.
Серёга вдруг спросил:
— А немцы нас найдут?
— Найдут, если сидеть на месте, — ответил я. — Потому и отдыхаем два часа, а дальше — снова в путь.
— И долго нам ещё?
— Лейтенант сказал — до своих километров двадцать. Если повезёт.
Сашка, молчавший всю дорогу, вдруг подал голос:
— А свои — они где? Может, их уже и нет?
Все посмотрели на него. Он сжался, будто испугался своих слов.
— Свои всегда есть, — сказал я. — Пока мы есть — свои есть. Понял?
Он кивнул, но видно было, что не очень понял.
К нам подошёл лейтенант. Присел на корточки, оглядел всех.
— Отдыхаете? — спросил он. — Хорошо. Через час снимаемся. Немцы наверняка уже прочёсывают лес. С собаками.
— А раненый? — спросил дядя Вася.
— Понесём. Не бросать же. — Лейтенант посмотрел на меня. — Как ты? Держишься?
— Держусь, товарищ лейтенант.
— Молодец. Ты старший среди этих, — он кивнул на Серёгу, Сашку, Кольку. — Присматривай за ними.
— Присмотрю.
Он ушёл к дозорным, а я снова прикрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли лица — капитан, Лёнек, тот парень с фотографией. Теперь ещё эти. Сколько их ещё будет?
Серёга тронул меня за плечо:
— А расскажите про дом. У вас там кто остался?
— Мать, — ответил я коротко. — Отец на фронте с первого дня. Писем нет давно.
— А жена? Дети?
— Нет. Не успел.
Серёга вздохнул.
— А у меня невеста есть. Нюра. В соседней деревне живёт. Я ей письмо написал перед тем, как на фронт идти. Обещал вернуться.
— Вернёшься, — сказал я. — Такие, как ты, возвращаются.
Он улыбнулся неуверенно, но в глазах засветилось что-то тёплое.
Старик докурил свою траву, размял затёкшие ноги.
— Молодые вы все, — сказал он. — Жизнь впереди. А моя уже почти прошла. Только бы детей поднять, только бы немца прогнать.
— Прогоним, — сказал Колька. — Куда они денутся.
Где-то далеко, за лесом, глухо ухнуло. Артиллерия. Наша или немецкая — непонятно. Но звук этот заставил всех замолчать и прислушаться.
Лейтенант поднял руку:
— Подъём. Двинулись.
Мы вставали нехотя, со стонами, с кряхтеньем. Поднимали раненого, поправляли носилки. Кто-то перематывал портянки, кто-то проверял оружие.
Колонна тронулась. Лес встречал нас утренней прохладой, птичьим гомоном и запахом прелой листвы.
Я шёл и думал о том, что сказал Сашке. «Свои всегда есть, пока мы есть». Может, это и есть главное — держаться друг за друга, чтобы не пропасть поодиночке.
Впереди, в просветах между деревьями, уже брезжил рассвет. Новый день. Новая дорога.
И где-то там, за лесами и болотами, ждали свои.
Конец второй главы