Пахло пирожками с капустой и страхом. Страх был тонким, въедливым, он сочился из форточки вместе с запахом мокрого асфальта и мартовской капелью, которая била по подоконнику с навязчивостью маятника. Тамара Петровна промокнула пальцы о фартук, поправила сползающую с плеча вязаную кофту, зеленую, с оторванной еще в прошлом году пуговицей, и снова глянула на часы. Без пяти двенадцать. Пунктуальная, черт бы ее побрал.
Они не виделись ровно полгода. С того самого скандала на Пашкин день рождения, когда Лера, эта городская штучка с идеальным маникюром, позволила себе сказать, что ее пирожки «сыроваты внутри». Сказала ведь тихо, даже с улыбкой, а Пашка, дурак, еще и засмеялся. Поддержал. У Тамары Петровны тогда внутри все перевернулось. Не пирожки было жалко — обида жгла. За Пашку. За то, что выбрал не ту.
И вот сейчас эта Лера стоит на пороге. Сама напросилась. Позвонила вчера вечером, голос чужой, металлический: «Тамара Петровна, мне нужно зайти. Завтра, около двенадцати. Это важно». И трубку повесила. Не спросила, удобно ли, не поинтересовалась, как здоровье. Важно ей. Тамара Петровна представила, как откроет дверь, упрет руки в бока (мука на них как раз кстати будет, для убедительности) и спросит с порога: «Что, квартиру делить пришла? Так рано еще, не дождешься».
Звонок брызнул трелью, разорвав тишину прихожей. Тамара Петровна вздрогнула, хотя и ждала. Прошаркала тапками по скрипучей половице, вечно она скрипит, как немая укор, и приникла к глазку. Лера стояла, прижав к груди сумку, и смотрела не на дверь, а куда-то в сторону, на облупившуюся стену лестничной клетки. Лица не разглядеть.
Цепочка звякнула, замок щелкнул. Дверь распахнулась.
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — Лера шагнула через порог и застыла в тесной прихожей, заполнив ее запахом промокшей ткани и горьковатых духов.
— Здравствуй, — выдавила Тамара Петровна, окидывая взглядом невестку. Та была в легком плаще, несмотря на слякоть, и темные круги под глазами не мог скрыть даже тональный крем. Выглядела Лера… никак. Не как победительница, идущая на битву. Скорее как человек, которого только что вытащили из холодной воды.
— Проходи, раз пришла, — буркнула Тамара Петровна, посторонившись. — Только разувайся, у меня тут чистота.
— Да, конечно, — Лера послушно нагнулась, и Тамара Петровна заметила, как дрожат у нее пальцы, расстегивая пряжку на сапоге. Странно. Раньше за ней такой нервозности не водилось. Та была всегда собрана, как сосулька, — холодная и острая.
На кухне все было готово к бою. На столе — накрытая полотенцем горка румяных пирожков, чайник заварочный, любимая чашка с отбитой ручкой. Для гостьи — обычная, без изъянов, из сервиза.
— Чай будешь? — спросила Тамара Петровна, не оборачиваясь, и включила воду. Голос прозвучал глухо.
— Если можно… да.
«Если можно». Вежливо-то как. Подозрительно. Тамара Петровна поставила чайник на плиту и только тогда обернулась. Лера сидела за столом, но не в телефоне, как обычно, а смотрела на холодильник. Там, магнитиками из Геленджика и Суздаля, было прижато старое фото — Пашка на выпускном, смешной, в дурацком костюме, с букетом гвоздик. Лера смотрела на это фото так, будто видела впервые в жизни. Или будто провожала взглядом.
— Как Павел? — вырвалось у Тамары Петровны. Она хотела спросить это с вызовом, мол, почему сам не приехал, мать старую проведать, но вопрос прозвучал почти испуганно.
— Павел? — Лера вздрогнула, перевела взгляд с фотографии на свекровь. — Он… нормально.
— Работает, — хмыкнула Тамара Петровна, наливая кипяток. — А сам приехать не мог? Или вы теперь порознь ездите?
Лера промолчала. Взяла пирожок, откусила крошечный кусочек и положила обратно на тарелку. Совсем не ест. Тамара Петровна нахмурилась. Что-то было не так. Воздух на кухне, обычно теплый и уютный от духовки, сейчас казался спертым, тяжелым. Капель за окном словно била по нервам.
— Тамара Петровна, — Лера вдруг подняла на нее глаза. Взгляд у неё был лихорадочный, сухой. — А можно я ваш альбом посмотрю? Старый, с фотографиями?
— Какой альбом? — опешила та. — Зачем?
— Просто… Павел маленький там. Хочется посмотреть. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» добило Тамару Петровну. Лера никогда ничего не просила. Она требовала, брала сама или делала вид, что ей ничего не нужно. А тут — просит, да еще так отчаянно.
— Ну пойдем, — растерянно сказала Тамара Петровна, вытирая руки о фартук. — В зале на полке.
Они пошли в гостиную. Лера села на краешек дивана, а Тамара Петровна достала с верхней полки тяжелый, в бархатной обложке, альбом.
— Вот, смотри. Это он в садике, на утреннике. Зайчиком был, — Тамара Петровна ткнула пальцем в пожелтевшее фото, и голос её неожиданно дрогнул. — А это уже в школе, с портфелем, первоклашка…
Лера берегла переворачивала страницы, водила пальцем по снимкам, словно пыталась запомнить их на ощупь. Она не плакала, но в горле у нее стоял такой ком, что, казалось, его видно невооруженным глазом.
— А это… это вы на море? — спросила она, остановившись на фото, где молодой Пашка, худой и загорелый, стоял по колено в воде и смеялся.
— Да, в Анапу ездили, когда ему четырнадцать было. Хороший год был, — Тамара Петровна вздохнула и вдруг почувствовала, как отступает куда-то вся ее злость. Сидит рядом с ней не враг, а такая же женщина, только молодая, и смотрит на ее сына так, будто… будто прощается.
— Лера, — тихо позвала Тамара Петровна. — Ты зачем пришла? Говори уж.
Лера медленно закрыла альбом. Подняла глаза. В них стояли слезы, но ни одна не скатилась — держались из последних сил.
— Тамара Петровна… — голос её сорвался. Она сглотнула, сжала край сумки так, что костяшки побелели. — Паша в больнице. У него… у него инсульт был. Вчера вечером.
Капель за окном будто разом стихла. Или это просто в ушах зазвенело. Тамара Петровна смотрела на Леру и не понимала слов. Они были знакомые, русские, а смысл ускользал.
— Как — инсульт? — переспросила она шепотом. — Ему же… ему тридцать пять всего.
— Врачи говорят, бывает. Я не знаю. Я пришла… я не могла по телефону. Я боялась по телефону. — Лера заговорила быстро, сбивчиво, и слезы хлынули, потекли по щекам, смешиваясь с тушью. — Он в реанимации. Я всю ночь там просидела. Потом подумала, что вы должны знать. Что вы должны увидеть меня… не по телефону. Я не знала, как вам сказать. Я думала, вы меня с порога прогоните, и я не скажу, и вы будете потом ждать его, звонить, а он не ответит, и вы будете мучиться…
— Господи, — выдохнула Тамара Петровна. Кофта вдруг показалась ей колючей, а руки — ледяными, несмотря на тепло от плиты. Она смотрела на плачущую Леру, на ее трясущиеся плечи и видела не невестку, не врага, а просто девочку, которая провела ночь в больнице одна, боясь позвонить свекрови.
Тамара Петровна встала. Подошла к Лере. Протянула руку и погладила ее по голове, как когда-то гладила маленького Пашку.
— Тише ты, — сказала она хрипло. — Чего ревешь-то? Поехали. В какую больницу-то хоть?
Лера подняла на нее заплаканные, удивленные глаза.
— Сейчас?
— А чего тянуть? — Тамара Петровна уже стаскивала с себя кофту, бросив ее на спинку дивана. Зеленая, с оторванной пуговицей. — Пальто где? В прихожей? Собирайся. Чай потом допьем.
Замерла на секунду с ключами в руках. Посмотрела на дверь кухни, откуда так вкусно пахло детством и домом, потом на Леру, на ее бледное, опухшее от слез лицо.
— И пирожки, дочка, мы в больницу возьмем. Пашка их с детства любит. Может, очнется — поест.
Скрипнула половица. Щелкнул замок. Дверь за ними захлопнулась, отсекая тепло и запах сдобы от сырого, капающего с крыш марта.
----
В больничной палате было светло и стерильно. Пахло лекарствами и тишиной. Павел лежал бледный, опутанный проводами, и его рука, такая знакомая и родная, неподвижно лежала поверх больничного одеяла. Тамара Петровна и Лера сели рядом. Они сидели молча, глядя на него, и их плечи почти соприкасались. Рядом монотонно гудела аппаратура, напоминая, что жизнь сейчас — это просто набор цифр на экране.
— Все будет хорошо, дочка, — сказала она неожиданно твёрдым голосом. — Мы с тобой просто посидим. Врачи сказали он сильный.
И Лера, впервые за этот бесконечный день, не выдержала. Всхлипнула, уткнулась лицом в больничное одеяло рядом с рукой Павла и разрыдалась — громко, навзрыд, уже не стесняясь. А Тамара Петровна, не отпуская её руки, смотрела на профиль сына и считала про себя его дыхание. Раз, два, три, четыре... Жив. Жив, и это главное.А всё остальное, их обиды, ссоры, невысказанные претензии, показалось вдруг таким мелким и неважным, как пыль на старом фотоальбоме, которую можно просто сдуть.
----
Через неделю Павла перевели из реанимации в обычную палату. Говорил он пока с трудом, но узнавал всех и даже пытался шутить, шевеля одной здоровой рукой. Тамара Петровна приходила каждый день, приносила бульон в термосе и смену белья. Лера была рядом почти всегда, взяла отпуск на работе, и они вдвоём дежурили у койки, сменяя друг друга.
В тот вечер, когда Павел уснул, они сидели в коридоре на продавленном диване. Пили ужасный больничный кофе из пластиковых стаканчиков и молчали. Молчание было уже не тягостным, а каким-то своим, общим.
— Спасибо вам и простите меня, за все — одними губами сказала Лера.
И в этих словах поместилось всё: и прощение за старые обиды, и благодарность за то утро, и общая боль, и робкая надежда, что, когда самое страшное позади, можно начинать учиться жить заново. Уже не как свекровь и невестка, а просто как две женщины, которым есть, кого любить и кого беречь.
— Да что ты, дочка, мы же семья, — ответила Тамара Петровна.
А за окно вступала в свои права весна и капель звучала уже не так тревожно — скорее как первый, ещё робкий, но всё-таки отсчёт чего-то нового.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать