– Ваш муж? Геннадий Ратников? Так его же сократили. Давно. Полтора, нет, уже два года назад, наверное.
Я стояла возле кассы в «Пятёрочке» с пакетом молока в руке. Передо мной был Лёша Фёдоров — они с Геной работали в одном отделе. Вернее, работали когда-то.
Лёша улыбался. Для него это была обычная фраза. Мимоходом. Между «привет» и «ну ладно, побежал».
А я стояла и не могла вдохнуть.
Два года. Мой муж два года каждое утро вставал в шесть тридцать. Гладил рубашку. Завтракал молча — он не любил разговаривать по утрам. Целовал меня в висок, иногда в щёку. Брал портфель. Выходил из дома ровно в семь сорок пять. И возвращался к шести вечера. Иногда — к семи. Говорил: «Задержали на объекте».
Пятьсот дней. По девять часов. Я подсчитала потом, ночью, когда не могла уснуть. Четыре с половиной тысячи часов вранья. И ни разу — ни единого разу — у меня не возникло подозрения.
Я расплатилась. Вышла на улицу. Села в машину и просидела минут двадцать. Руки лежали на руле, и я смотрела на костяшки пальцев — они побелели, потому что я сжимала руль так, будто он мог убежать.
И первый вопрос, который крутился в голове, — не «почему молчал». Не «как ты мог». И даже не «зачем ты это делал».
Первый вопрос был: «Где деньги?»
Потому что мы копили. Четыре года. На первый взнос за квартиру. Откладывали по двадцать-тридцать тысяч в месяц — у кого сколько получалось. У нас была общая цель — выбраться из съёмной однушки, в которой Костя делал уроки на кухне, а Варя спала на раскладушке.
Я зарабатывала бухгалтером в строительной фирме. Сорок семь тысяч на руки. Гена — инженером. Получал семьдесят две. Вместе нормально. По одиночке — впритык. И вот теперь, оказывается, последние два года «зарабатывал» только я.
Домой ехала на автопилоте. Поднялась на третий этаж. Открыла дверь.
Гена сидел на диване в спортивных штанах и смотрел телевизор. Рубашка уже висела на спинке стула — он переоделся. Как обычно.
– Привет, – сказал он. – Устала?
Я поставила пакет на стол. Посмотрела на него. Он мне улыбнулся. Спокойно, привычно — как человек, которому не за что краснеть.
– Гена, – сказала я. – Где наши деньги?
Он не изменился в лице. Только моргнул. Один раз.
– Какие деньги?
– Те, которые на квартиру. Восемьсот сорок тысяч. Где они?
Вот тут он дрогнул. Не весь — только правая рука. Он сжал пульт, как будто хотел переключить канал. Но канал был не тот, который переключается кнопкой.
– Марин, ты о чём вообще?
– Я встретила Лёшу Фёдорова в магазине. Он передавал тебе привет. И удивился, что ты до сих пор нигде не устроился. Два года, Гена. Два года ты уходишь утром из дома с портфелем. Куда?
Он молчал секунд десять. Потом положил пульт на подлокотник. Аккуратно. Ровно. Как будто от расположения пульта зависело что-то важное.
– Я искал работу, – сказал он.
– Два года?
– Рынок сложный. Ты не понимаешь.
– Я бухгалтер, Гена. Я как раз понимаю. Где деньги?
Он встал. Прошёлся по комнате. Потёр шею.
– Ну, были расходы. Собеседования, проезд, один раз курсы повышения квалификации.
– Восемьсот сорок тысяч на проезд?
Он остановился. Посмотрел на меня так, будто я была не в своём уме.
– Ты преувеличиваешь. Там не столько.
– Я проверю.
– Проверяй.
Он сказал это уверенно. Даже с вызовом. И тут я поняла — он не верит, что я полезу в счёт прямо сейчас. Он привык, что я доверяю. Четырнадцать лет я доверяла, и ни разу не проверяла.
Но этот вечер закончился. Я не стала скандалить при детях. Костя делал уроки, Варя рисовала. Я накормила их ужином, уложила. И в одиннадцать вечера открыла приложение банка.
На общем счёте было двенадцать тысяч рублей.
Двенадцать.
Мы копили четыре года. Я отказывала себе в зимних сапогах три сезона подряд. Дети ни разу не были на море. Я покупала творог по акции и стригла Варю сама, потому что «каждая тысяча на счету».
И вот — двенадцать тысяч.
Я закрыла приложение. Потёрла переносицу. И открыла снова — вдруг ошиблась. Не ошиблась.
Гена уже спал. Или делал вид. Лежал на боку, лицом к стене. Одеяло натянуто до ушей — как ребёнок, который спрятался и думает, что его не видно.
Я не легла. Просидела на кухне до трёх ночи. Считала. Если он перестал получать зарплату два года назад — а я продолжала перечислять свои двадцать-тридцать в месяц — значит, мои деньги тоже ушли. Не только те, что были до увольнения. Но и те, что я клала ПОСЛЕ. Примерно пятьсот тысяч — моих. Личных. Заработанных на бухгалтерской ставке, где я сидела с девяти до шести без обеда, потому что брала подработку.
Утром он снова встал в шесть тридцать. Я лежала и слушала. Шум воды. Щелчок утюга. Запах разогретого хлопка — он гладил рубашку. Я гладила её каждый вечер, оставляла на вешалке. А он утром перегл живал — «чтобы свежее выглядела».
Он выгладил рубашку, надел. Позавтракал. Поцеловал меня — я не отстранилась, но и не ответила.
– На работу, – сказал он.
И вышел.
Я подождала десять минут. Потом отвезла детей в школу и вернулась домой. Открыла ноутбук. Зашла в его аккаунт на сайте вакансий — пароль я знала, мы когда-то вместе составляли резюме. Последний отклик — два года и три месяца назад. Ещё до увольнения. Он даже не пытался.
Ни одного отклика за два года.
Вечером я была готова.
– Гена, я проверила счёт, – сказала я, когда дети ушли в комнату.
Он жевал. Остановился. Положил вилку.
– И?
– Двенадцать тысяч.
Молчание. Он вытер рот салфеткой. Аккуратно сложил её пополам.
– Ну, я же говорил. Расходы.
– Я зашла на «Хэдхантер». Последний отклик — больше двух лет назад. Ты не искал работу, Гена. Куда уходили деньги?
Он побледнел. По-настоящему — я видела, как краска отхлынула от лица. Скулы обозначились резче.
– Марин, – начал он.
– Я заблокировала общий счёт. Те двенадцать тысяч, что остались, — я перевела на свой. С этого момента мои деньги — на моём счёте. Твои — если они появятся — на твоём.
– Ты не имеешь права!
– Я имею. Это мой заработок. За последние два года на этот счёт клала только я. А снимал — только ты.
Он стоял посреди кухни. Рот открыт. Руки опущены. Он выглядел как человек, у которого вытащили стул из-под ног.
– Ты не понимаешь, – сказал он. – Это было тяжело. Мне было стыдно. Я хотел найти что-то достойное, а не абы что.
– Два года, Гена. Восемьсот тысяч. Мои сапоги — четвёртый сезон. Варя ни разу не видела моря.
Он вышел из кухни. Я убрала его тарелку. Она была почти полной — он так и не доел.
Ночью я не спала. Прислушивалась к его дыханию за стеной. Он тоже не спал — я слышала, как он ворочается. Скрипит пружинами. Один раз встал, постоял в коридоре. Потом лёг обратно.
Я лежала и думала: может, я слишком жёстко? Человеку стыдно. Он потерял работу и не смог сказать. Бывает. Но восемьсот сорок тысяч — не бывает. Это не стыд. Это выбор.
На следующей неделе стало хуже. Гена ходил по квартире тихий, виноватый. Готовил ужин — раньше никогда не готовил. Вымыл окна. Почини кран, который капал три месяца. Я видела — он старался. Но каждый раз, когда я смотрела на него, в голове щёлкало: «Пятьсот дней».
А потом Костя пришёл из школы и сказал:
– Мам, а почему папа днём в торговом центре сидит?
Я замерла.
– Что?
– Ну, мы с Лёхой Семёновым в среду прогуляли физру. Пошли в «Мегу». И я видел папу. Он сидел на фудкорте. С кофе. Один. Я хотел подойти, но Лёха потащил меня в «Спортмастер».
– А папе ты рассказал?
– Нет. Я думал, может, у него обед.
– В среду днём?
Костя пожал плечами. Для него это была мелочь. Для меня — удар.
Гена не искал работу. Не ходил на собеседования. Не проходил курсы. Он сидел в торговом центре. С кофе за сто пятьдесят рублей. По девять часов в день. Каждый будний день. Два года.
Я представила это. Он входит в «Мегу» утром, когда открывается фудкорт. Берёт кофе. Садится за столик. Достаёт телефон. И сидит. Час. Два. Пять. Потом встаёт, проходит по магазинам. Может, заходит в «Ашан» — бродит между стеллажами, ни за чем. Потом возвращается на фудкорт. Ещё один кофе. И домой — к шести. С лицом уставшего инженера.
Вечером я дождалась, когда Варя ляжет. Костя сидел в комнате, но дверь была открыта.
– Гена, – сказала я. – Костя видел тебя в торговом центре. В среду.
Он замер. Как выключенный. Только глаза — быстро, влево-вправо, будто искал выход.
– Я заходил ненадолго.
– Костя сказал — ты сидел с кофе. Один. Днём. Ты вообще куда ходишь каждое утро?
Молчание.
– Гена. Расскажи сыну, где ты работаешь.
Я сказала это ровно. Без крика. Но Костя услышал — он стоял в дверях и смотрел на нас.
Гена побелел. Буквально — как та рубашка, которую он каждое утро гладил.
– Марин, не надо.
– Нет, надо. Он уже видел тебя в «Меге». Он спросил меня, а не тебя. Потому что тебе он уже не задаёт вопросов — ты же «на работе». Так расскажи ему.
Костя смотрел на отца. Двенадцатилетний мальчик, который ещё утром считал, что его папа — инженер.
Гена опустил голову.
– Пап? – тихо сказал Костя.
– Сынок, я. Я сейчас всё объясню.
Но объяснять было нечего. Костя всё понял. Он ушёл в комнату и закрыл дверь. Не хлопнул — аккуратно придержал ручку. И от этой аккуратности мне стало больнее, чем от пустого счёта.
Той ночью я нашла ещё кое-что. В телефоне Гены — он оставил его на кухне, забыл — пришло сообщение от банка. «Ежемесячный платёж по кредиту: 14 200 руб. Остаток задолженности: 289 600 руб.»
Кредит. Он взял кредит. Триста двадцать тысяч. Мало того что проел наши накопления — он ещё залез в долги.
Я сидела с его телефоном. Экран светился в темноте. Четырнадцать тысяч двести рублей каждый месяц. Откуда он платил? Из тех денег, что я клала на общий счёт. Я содержала семью, откладывала «на квартиру», а он снимал и гасил кредит, который взял, чтобы сидеть в торговом центре.
Утром я показала ему смс.
– Это что?
Он посмотрел на экран. И как будто стал меньше ростом. Плечи опустились, голова втянулась. Большой мужчина — метр восемьдесят три — стал похож на мальчика, которого поймали.
– Мне нужны были деньги, – сказал он.
– На что?
– На жизнь. Кофе, проезд, обеды. Я же не мог сидеть дома.
– Триста двадцать тысяч на кофе?
– Не только на кофе. Я. Я покупал вещи. Для себя. Чтобы нормально выглядеть. Чтобы ты не заметила.
Я закрыла глаза. Вдохнула. Три года я носила одни и те же сапоги. Зимние. С трещиной на правом каблуке. Я заклеивала её суперклеем каждый ноябрь. А он покупал себе вещи, «чтобы нормально выглядеть».
– Марин, я понимаю, что ты злишься.
– Я не злюсь. Я считаю. Восемьсот сорок — наши накопления. Триста двадцать — кредит. Миллион сто шестьдесят тысяч, Гена. За два года. Это цена твоего молчания.
Он молчал.
Через три дня приехала Валентина — свекровь. Гена позвонил ей. Я не знала, но она всё уже знала от него. И приехала не разбираться — приехала защищать.
Она вошла, сняла пальто. Посмотрела на меня, как на подсудимую.
– Марина, мне Гена рассказал. Ты что творишь?
– Я? Творю?
– Ты мужа затравила! Он потерял работу — с каждым бывает. А ты вместо того, чтобы поддержать, счёт ему заблокировала. Унизила при ребёнке!
Я стояла на кухне. Варя рисовала в комнате. Костя — в школе. Гена сидел на диване, опустив голову.
– Валентина Петровна, – сказала я. – Он не просто «потерял работу». Он два года врал мне, что ходит на работу. Каждый день. Пятьсот дней подряд.
– Ему было стыдно!
– Восемьсот сорок тысяч наших накоплений — тоже стыдно?
– Жена должна поддерживать мужа. А не считать его деньги.
– Это не его деньги. Последние два года — это МОИ деньги. Которые он тратил, пока сидел в торговом центре с кофе.
Валентина Петровна выпрямилась.
– Ты его довела. Поэтому он и молчал. Боялся тебя. Знал, что ты так и отреагируешь.
Вот тут у меня что-то оборвалось. Не злость. Не обида. Щёлкнул внутри какой-то переключатель — тот, который возвращает ясность.
Я молча прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала его чемодан — тот самый, с которым мы когда-то переехали на эту съёмную квартиру. Положила в него рубашки — три штуки. Джинсы. Бритву. Носки. Зарядку от телефона.
Вынесла чемодан в коридор. Поставила у двери. Ровно.
Гена поднял голову. Валентина Петровна замолчала.
– Два года ты уходил на работу, – сказала я. – Вот и иди. Только теперь по-настоящему. А пока не устроишься — живи у мамы. Она считает, что ты не виноват. Пусть и содержит.
Тишина.
Гена смотрел на чемодан. Потом на меня. Потом на мать.
– Марин, ты серьёзно?
– Более чем. Миллион сто шестьдесят тысяч, Гена. Два года вранья. Кредит, о котором я не знала. И твоя мама, которая говорит, что я тебя «довела». Чемодан у двери. Решай.
Валентина Петровна вскинулась.
– Ты не имеешь права! Это и его квартира тоже!
– Квартира съёмная, Валентина Петровна. Договор аренды — на моё имя. Потому что у Гены две года назад не было справки с работы. Теперь я понимаю почему.
Гена встал. Он стоял между мной и матерью, между чемоданом и диваном. Большой мужчина, который два года притворялся. Руки висели вдоль тела.
– Я всё исправлю, – сказал он.
– Исправишь — поговорим. А пока — чемодан.
Он взял его. Я услышала, как щёлкнул замок — знакомый звук, этим чемоданом мы пользовались сто раз. Валентина Петровна надела пальто. Обернулась ко мне в дверях.
– Ты пожалеешь, – сказала она.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. Тихо. На вешалке висела его куртка — тёплая, зимняя. Он забыл. Или не решился взять.
Руки тряслись. Я села на табуретку, которая стоит у обувной полки. Никогда на ней не сидела раньше — она для того, чтобы Варя надевала сапоги. Маленькая, низкая. Колени выше головы. И вот я сижу на ней. В пустой прихожей. И внутри — не радость. Не облегчение. Гулкая, ватная тишина. Как после грозы.
Варя вышла из комнаты.
– Мам, а папа к бабушке поехал?
– Да, солнышко. К бабушке.
– А когда вернётся?
Я погладила её по голове.
– Скоро.
Она ушла рисовать дальше. А я так и сидела на детской табуретке, пока не затекли ноги.
Вечером позвонила подруга. Я рассказала — коротко, сухо, без слёз. Она помолчала. Потом сказала:
– Ты жёстко.
– Я знаю.
– Но ты права.
– Может быть.
Спала одна. Вернее, лежала. Кровать была непривычно большой. Его подушка пахла одеколоном — тем самым, который я подарила ему на день рождения. Сорок два дня назад. Когда ещё не знала.
Прошло три недели. Гена живёт у Валентины Петровны. Устроился грузчиком на склад — говорит, временно. Звонит детям каждый вечер. С Костей разговаривает подолгу, с Варей — весело, шутит. Со мной — коротко. «Как дела. Деньги за кредит перевёл. Всё».
Свекровь рассказывает родственникам, что я «выкинула мужа на улицу». Что я бессердечная. Что он «оступился, а она добила».
Кредит висит. Платим пополам — я настояла. Съёмную квартиру тяну одна. Зарплата — сорок семь тысяч. Аренда — двадцать пять. Остаётся на еду и детей.
Новых сапог у меня по-прежнему нет.
Но я сплю. Впервые за месяц — сплю. Не считаю чужие деньги. Не разглядываю выглаженные рубашки. Не жду мужа «с работы».
Я выставила его при свекрови и ребёнке. С чемоданом. Не стала ждать, пока «сам разберётся». Не дала третьего шанса.
Перегнула? Или два года ежедневного вранья — это не та ситуация, где надо жалеть?
Правильно я сделала — или жестоко?