Половица скрипнула под ногой, и я замерла. Бабушка всегда говорила — «дом здоровается». Вторая слева от порога, широкая, рассохшаяся. Скрипит одинаково — что зимой, что летом. Я слышала этот звук сотни раз за семь лет и каждый раз останавливалась на секунду. Привычка.
Только теперь бабушки в доме не было. Три недели как похоронили. И я стояла в сенях одна — с сумкой в руке, с бабушкиным ключом в кармане.
Не одна. За спиной хлопнула дверца машины. Потом ещё одна. И ещё.
Они приехали все. Все четверо. В один день, в один час — будто сговорились. Хотя не сговаривались. Просто нотариус две недели назад зачитал завещание, и формулировка была такая, что каждый понял её по-своему.
«Дом и земельный участок по адресу Тульская область, деревня Калиново, дом 14 — завещаю тому из внуков, кто будет в нём жить».
Тому, кто будет жить. Не «Людмиле». Не «Роману». Не «Снежане» и не «Павлу». Тому, кто будет жить. Бабушка Тоня знала, что делала. Она всегда знала.
Роман вошёл первым. Сорок два года, широкие плечи, лакированные ботинки — в деревню, в июль, в лакированных ботинках. На запястье часы, которые он проверял каждые десять минут, будто время в деревне шло иначе. Может, и шло.
– Ну что, – сказал он, оглядывая сени. – Всё по-старому. Печка, половики, банки с вареньем. Антиквариат.
Он усмехнулся. Я промолчала.
За ним вошла Снежана. Тридцать четыре, чемодан на колёсиках — единственная с чемоданом. Наращённые ногти, сантиметра полтора, нежно-розовые. Она оглядела сени и поморщилась.
– Тут пахнет сыростью, – сказала она. – И мышами.
– Тут пахнет деревом, – сказал Павлик. Он вошёл последним, с отцовским рюкзаком, потёртым, с оторванной лямкой, которую перевязал верёвкой. Двадцать девять лет. Мозолистые ладони, тихий голос. Он два года назад приезжал сюда на неделю, чинил бабушке крышу. Бесплатно. Просто приехал и починил.
Мы стояли вчетвером в бабушкиных сенях. Четверо внуков, которые не собирались вместе — я прикинула — лет десять. С похорон деда. И вот теперь — завещание.
– Ладно, – Роман хлопнул в ладоши. – Давайте по-взрослому. Дом стоит четыре — четыре с половиной. Делим на четыре, каждому чуть больше миллиона. Продаём, и разъехались.
Я повесила сумку на крючок у двери. Рядом висел бабушкин фартук — выцветший, в мелких васильках. Бабушка его не снимала с утра до вечера.
– Бабушка написала — «тому, кто будет жить», – сказала я. – Не «продать и поделить».
– Люд, ну хватит. Кто тут будет жить? Ты, что ли?
– Может, и я.
Роман посмотрел на меня так, будто я сказала, что собираюсь жить на Луне.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Бабушка сказала — жить. Значит, живём. Кто хочет долю — пусть живёт. Как бабушка написала.
Снежана фыркнула.
– Я в этой дыре жить не буду. Тут даже вайфая нет.
– Есть, – сказал Павлик. – Бабушка два года назад подключила. Роутер на подоконнике в большой комнате.
– Какой роутер? – Снежана уставилась на него. – Она же в интернете не разбиралась!
– Я подключил, – сказал Павлик. – Когда крышу чинил.
Тишина. Роман переступил с ноги на ногу. Лакированные ботинки скрипнули по половице.
– Ладно, – сказал он. – Неделю. Поживём неделю — и поговорим серьёзно.
Неделю. Он сказал это так, будто бросал вызов. Будто неделя в деревне — это испытание, которое все провалят, и тогда можно будет продать.
Я кивнула. Неделя так неделя.
Комнат в доме было три, если не считать кухню. Большая — бабушкина, с кроватью, комодом и иконами в углу. Средняя — с двумя кроватями, «гостевая». И маленькая, у печки, с раскладушкой и сундуком.
Роман занял бабушкину комнату. Просто вошёл и положил сумку на кровать. Никто не возразил — привычка. Он всегда забирал лучшее первым. В детстве — самый большой кусок пирога. Сейчас — бабушкину спальню.
Снежана заняла гостевую. Павлик взял раскладушку у печки. Мне досталась вторая кровать в гостевой — рядом со Снежаной.
– Только я храплю, – предупредила Снежана. – И мне нужна розетка для зарядки. Две розетки.
Розетка в гостевой была одна.
Первый вечер прошёл тихо. Я затопила печь — привычным движением, дрова-щепки-спичка, как бабушка учила. Поставила чайник. Нарезала хлеб, достала из погреба бабушкино варенье — смородиновое, прошлогоднее, три банки осталось.
Роман сидел за столом и ковырял телефон. Снежана фотографировала дом — «для контента», сказала она.
– Деревенский трип, – бормотала она, снимая банки с вареньем. – Хэштег наследство, хэштег семейныедрамы.
Я поставила перед ней чашку чая. Она посмотрела на чашку, на трещину по краю.
– А нормальные кружки есть?
– Нет, – сказала я. – Это бабушкин сервиз. Тридцать лет. Все с трещинами.
Снежана отодвинула чашку.
Павлик пил чай молча. Потом сказал:
– Варенье вкусное.
– Бабушка варила, – сказала я.
Мы все замолчали. На секунду — на одну секунду — в кухне стало тихо, и я почувствовала бабушку. Запах печки, сладкий пар от варенья, скрип половиц. Она была тут. В стенах, в досках, в каждой щели.
Потом Роман сказал:
– Четыре с половиной. Это хорошая цена. Земля — двадцать соток, до Тулы пятнадцать километров. Можно дачникам продать.
И момент ушёл.
Утро второго дня началось с крика.
– Почему холодно?! – Снежана стояла в кухне в пижаме, обхватив себя руками. – Тут что, отопления нет?!
Печь прогорела ночью. Я обычно подбрасывала дрова в пять утра — привычка, бабушка так делала. Но я проспала. Будильник не прозвенел, потому что Снежана ночью выдернула мою зарядку из розетки и воткнула свою.
– Печку надо топить, – сказала я. – Дрова во дворе.
– Я?! Какие дрова?! Это двадцать первый век!
Роман вышел из бабушкиной комнаты в трусах и майке. Посмотрел на печку. Потом на дрова у стены. Потом на меня.
– Покажи, как её разжигать.
– Щепки снизу, – сказала я. – Потом поленья. Спички на полке.
Он возился двадцать минут. Дым шёл в комнату, не в трубу. Заслонка была закрыта — он не знал. Я не подсказывала. Наблюдала, как он кашляет, машет руками, ругается вполголоса. Потом Павлик молча подошёл, открыл заслонку, переложил дрова. Печь загудела через три минуты.
Роман вытер лицо. На лакированных ботинках — зола.
– Каменный век, – сказал он.
К обеду выяснилось, что готовить тоже надо самим. Магазина в деревне нет — ближайший в посёлке, семь километров. Я привезла продукты с собой, но на четверых хватило бы на два дня. Роман предложил заказать доставку. Доставка в Калиново не работала.
– Как бабушка тут жила? – спросила Снежана. Искренне, без издёвки. Она правда не понимала.
– Ездила в посёлок раз в неделю, – сказала я. – На автобусе. Восемь утра, пятница. Покупала крупу, молоко, хлеб. Остальное — с огорода.
– Семь километров на автобусе?
– Пешком до остановки — два километра. Потом автобус. Потом обратно с сумками.
Снежана уставилась на меня.
– Ей же восемьдесят четыре было!
– Да, – сказала я. – Восемьдесят четыре.
Я не стала говорить, что последние два года ездила за продуктами сама. Каждую субботу. Сто тридцать километров в одну сторону, двести шестьдесят туда-обратно. Привозила продукты, готовила на неделю, убирала дом, топила баню, стирала постельное. Семь лет. Триста шестьдесят поездок. Триста восемьдесят тысяч на бензин — я считала. Не потому что жалко, а потому что бухгалтер. Привычка всё считать.
А они? Роман — один раз за семь лет. На поминки деда, на три часа, даже обедать не остался. Снежана — ни разу за шесть лет. Ни разу. Звонила на Новый год и на день рождения бабушки, пятнадцать секунд: «Бабуль, с праздником, целую». Павлик — раз в два года, но приезжал по-настоящему. Чинил, помогал, сидел с бабушкой вечерами. Бабушка про него говорила: «Павлуша — хороший. Руки золотые. Только далеко живёт».
Я приготовила обед. Картошка, тушёнка, салат из огурцов с огорода. Огурцы бабушкины — она посадила в мае, я поливала после похорон, чтобы не пропали.
Роман ел молча. Снежана ковыряла вилкой.
– А нормальной еды нет? – спросила она.
– Нормальнее некуда, – сказал Павлик. – Огурцы свои, картошка своя. Бабушка такое любила.
– Бабушке восемьдесят четыре было, – ответила Снежана. – А мне тридцать четыре. И я привыкла к другому.
После обеда нужно было принести воды. Колодец — во дворе, двадцать шагов от крыльца. Ведро тяжёлое, железное, на цепи. Бабушка таскала сама до восьмидесяти двух. Потом — я.
Я взяла ведро, пошла к колодцу. Роман сидел на крыльце и звонил кому-то. Снежана сидела в гостевой и снимала сторис.
– Четвёртый день в деревне, – говорила она в телефон. – Без душа, без нормальной еды, без доставки. Вопрос — зачем? А затем, что бабушка оставила наследство с подвохом. Дом стоит четыре с половиной миллиона. Но получит его только тот, кто тут выживет.
Она засмеялась. Я стояла с ведром у колодца и слышала каждое слово через открытое окно. «Выживет». Она так это произнесла — будто бабушкин дом это передача на выживание. Контент. Хэштег.
Четыре с половиной миллиона. Двадцать соток земли, колодец, печка, варенье, огурцы. Бабушкины руки, которые всё это построили. Бабушкина жизнь — восемьдесят четыре года в этом доме. А для Снежаны — контент.
Я донесла ведро до крыльца. Поставила. Руки ныли — привычно, как всегда. Вошла в дом. Павлик уже мыл посуду. Без просьб, без слов. Просто мыл.
К вечеру четвёртого дня Роман позвонил оценщику. При всех. Сидел за кухонным столом, телефон на громкой связи, и обсуждал стоимость участка.
– Двадцать соток, дом бревенчатый, крыша — профнастил, два года назад перекрывали. Колодец, баня, сарай. До Тулы пятнадцать.
– Четыре — четыре с половиной, – сказал голос из телефона. – Если документы в порядке. Сейчас спрос хороший, дачники берут.
Роман повернулся ко мне. Глаза уверенные, улыбка снисходительная.
– Слышала? Четыре с половиной. Делим на четыре — миллион сто каждому. Нормальные деньги. На что тебе этот дом?
– На жизнь, – сказала я.
– Какую жизнь? Люд, тебе тридцать восемь. Ни мужа, ни детей. Ты серьёзно хочешь гнить в деревне?
Пальцы сжались на ручке чашки. Бабушкина чашка, с трещиной.
– Я семь лет сюда ездила, – сказала я. Голос ровный, хотя внутри горело. – Каждую субботу. Двести шестьдесят километров. Привозила продукты. Убирала. Стирала. Топила баню. Бабушка меня ждала у окна — я видела, как она стоит за занавеской, когда я подъезжаю. Семь лет.
Роман молчал.
– А ты? – продолжила я. – Один раз. Один раз за семь лет. На три часа. Даже обедать не остался.
– У меня бизнес!
– У меня тоже работа. Я работаю пять дней в неделю. А в субботу еду к бабушке. Потому что она одна.
Снежана подняла голову от телефона.
– Это был твой выбор, – сказала она. – Никто не просил.
– Бабушка просила, – сказал Павлик. Тихо, не глядя на Снежану. – Она мне говорила: «Людочка — единственная, кто приезжает. Остальным я не нужна».
Тишина. Тяжёлая, как то железное ведро на цепи.
– Ладно, – Роман встал. – Посмотрим, кто тут проживёт неделю. Посмотрим.
На пятый день Снежана не выдержала. Мы сидели за завтраком — каша на воде, бабушкина кастрюля, чугунная, тяжеленная. Снежана ковыряла кашу ногтем — наращённый, розовый, загнувшийся от воды и сырости.
– У меня ноготь сломался! – она показала палец. – Из-за этого колодца! Кто вообще в двадцать шестом году живёт без водопровода?!
– Бабушка жила, – сказала я.
– Бабушка — другое поколение! А мы — нормальные люди!
– А бабушка, значит, ненормальная?
Снежана осеклась. Потом вскочила.
– Я так больше не могу! Тут мухи, комары, вода из колодца, горячей нет вообще, в туалет — на улицу, печка дымит, интернет еле ловит! Это не жизнь, это наказание!
Она ткнула пальцем в меня.
– Если хочешь — живи тут. Сгнивай. Но я хочу свою долю. Миллион сто — мне они нужнее, чем этот сарай.
Роман кивнул.
– Я тоже так считаю. Дом продаём, делим. Люда, ты можешь выкупить наши доли, если хочешь. Три миллиона триста — за три четверти. Есть у тебя три миллиона?
У меня не было трёх миллионов. У меня была зарплата бухгалтера — сорок восемь тысяч в месяц. И триста восемьдесят тысяч, потраченных на бензин за семь лет поездок к бабушке, которую они не навещали.
– Бабушка написала — «тому, кто будет жить», – повторила я. – Не «продать и поделить».
– Это можно оспорить, – сказал Роман. – Я уже узнавал.
Он улыбался. Уверенно. Как человек, у которого есть деньги на юриста.
Павлик сидел молча. Мешал кашу. Потом сказал, не поднимая глаз:
– Я крышу два года назад чинил. Неделю тут жил. Бабушка каждый вечер со мной на крыльце сидела. Говорила — «Павлуша, спасибо, что приехал, мне больше не к кому обратиться».
Он поднял голову.
– Не к кому. Понимаете? У неё четверо внуков — и не к кому обратиться.
Роман отвернулся.
На шестой день утром я проснулась от звука мотора. Пять часов, ещё темно. Снежана грузила чемодан в такси. Я вышла на крыльцо.
– Уезжаешь?
– Уезжаю, – сказала она, не оборачиваясь. – К нотариусу, потом к юристу. Я свою долю получу. Так и знай.
Чемодан не влез в багажник — колёсики мешали. Водитель помог запихнуть. Снежана села на заднее сиденье и уехала. Не попрощалась.
Я стояла на крыльце. Воздух был холодный, росный. Грудь сдавило — не от холода. От чего-то другого. Шесть лет она не приезжала к бабушке. Ни разу. А за наследством — пожалуйста. Пять дней — и хватит.
Роман собрался к девяти. Аккуратно, методично — сложил вещи, вытер ботинки, проверил часы.
– Люд, – сказал он в дверях. – Я не со зла. Но так честнее — поделить. Бабушка, может, и написала «жить», но она не понимала юридических тонкостей.
– Она понимала людей, – сказала я. – Этого достаточно.
Он пожал плечами и ушёл. Лакированные ботинки застучали по дорожке. Калитка хлопнула. Машина завелась и уехала.
Остались мы с Павликом.
Он стоял у забора с молотком. Штакетина отвалилась — третья слева, бабушка ещё зимой жаловалась, что ветер качает.
– Подержи, – сказал он. – Я прибью.
Я держала штакетину, он вбивал гвозди. Молча. Солнце поднималось, пахло скошенной травой — Павлик утром прошёлся с косой по участку. Без просьб. Увидел, что трава выросла, — взял косу из сарая и покосил.
Мы починили забор за час. Потом я пошла на кухню — поставить чайник. Сняла куртку, надела бабушкин фартук. Выцветший, в васильках. Бабушка носила его каждый день, не снимая. Я провела ладонью по ткани. Тонкая, мягкая, застиранная до прозрачности.
Пальцы нащупали что-то в кармане. Бумага. Я достала — конверт. Белый, маленький, запечатанный. На конверте — бабушкиным почерком, круглым, с завитушками: «Людочке».
Руки дрогнули. Я открыла конверт. Внутри — листок из тетрадки в клетку. Бабушкин почерк, ручка шариковая, синяя.
«Людочка, я знала, что ты останешься. Дом — тебе. Они уедут. Они всегда уезжали. А ты — нет. Ты приезжала каждую субботу. Я стояла у окна и ждала. Ты не видела, но я плакала каждый раз, когда твоя машина показывалась из-за поворота. От счастья плакала. Спасибо тебе, внученька. P.S. Ромке скажи — печку надо было научиться топить».
Я прочитала. Перечитала. Потом села на табуретку и прижала листок к груди. Не плакала. Дышала. Бабушкин фартук пах бабушкой — дымом, вареньем, сухими травами. Она знала. Она специально спрятала записку в фартук, потому что знала — я его надену. Только я. Снежана к нему не прикасалась. Роман его не замечал. А я надела — потому что так делала каждую субботу, семь лет.
Павлик заглянул на кухню.
– Чай готов?
Я протянула ему записку. Он прочитал. Сел напротив. Потёр переносицу мозолистой ладонью.
– Про печку — это она, – сказал он. И почти улыбнулся.
Я достала телефон. Сфотографировала записку. Открыла семейный чат — «Внуки бабушки Тони», четыре участника. Отправила фотографию. Без комментариев. Без слов. Просто фото.
Через минуту — Роман. Голосовое сообщение, двадцать секунд: «Это подделка. Записка, спрятанная в фартуке, — это не юридический документ. Я буду оспаривать. Буду!»
Через пять минут — Снежана. Текстом: «Красиво устроилась. Семь лет подлизывалась и получила дом. Поздравляю».
Я набрала ответ. Пальцы стучали по экрану ровно, без дрожи.
«Почерк бабушкин. Проверяй. Экспертиза покажет. А пока — дом мой. Я в нём живу. Как и написано в завещании».
Отправила. Положила телефон на стол. Посмотрела на Павлика.
– А ты? – спросила я. – Ты тоже считаешь, что надо поделить?
Он покачал головой.
– Бабушка решила. Не мне спорить.
– Тебе ничего не достанется.
– Мне крыша досталась, – сказал он. – Та, которую я чинил. И забор. И коса в сарае. Мне хватит.
Мы пили чай. Бабушкин — крепкий, с чабрецом, который рос у крыльца. Я смотрела в окно на лавандовое — нет, не лавандовое, васильковое. Васильки у забора, которые бабушка сажала каждый год. Синие, мелкие, упрямые. Как она сама.
Павлик уехал вечером. Обнял меня на пороге — быстро, неловко, как умел.
– Я через месяц приеду, – сказал он. – Баню подправлю. Там венец нижний подгнил.
– Приезжай.
Его машина скрылась за поворотом. Я стояла на крыльце одна. Дом за спиной дышал теплом — печка топилась, чайник остывал на плите. Половица у входа скрипнула под ногой.
Дом здоровается.
Прошло три месяца. Нотариус подтвердил завещание — формулировка однозначная, Антонина Васильевна была дееспособна, документы в порядке. Роман нанял юриста, подал в суд. Суд отказал. Записку бабушки приобщили к делу — почерковедческая экспертиза подтвердила подлинность. Роман подал апелляцию. Жду.
Снежана удалила меня из контактов. Из семейного чата вышла. На похороны бабушки, кстати, прислала венок с доставкой. Сама не пришла — «рейс задержали». Рейс из Москвы в Тулу. Полтора часа на машине.
Павлик приезжает раз в месяц. Подправил баню. Покосил участок. Мы не обсуждаем наследство. Пьём чай, чиним что-нибудь, молчим. Он приезжает не за домом. Просто приезжает.
Я живу тут. Работаю удалённо — интернет тянет. Топлю печку каждое утро. Хожу к колодцу. Собираю огурцы с бабушкиных грядок. Половица у входа скрипит — привычно, ровно, как часы. Дом здоровается. А я здороваюсь в ответ.
Нина Фёдоровна — мамина сестра Романа — звонит раз в неделю. Говорит: «Дом на четверых, а живёшь одна. Нечестно». Может, и нечестно. Четыре с половиной миллиона — это деньги. Роману нужны на бизнес, Снежане на квартиру, Павлику — он бы не отказался, хоть и молчит. А я сижу тут одна, в бабушкином фартуке, и топлю печку.
Но бабушка написала — «тому, кто будет жить». Не «тому, кто приедет на неделю». Не «тому, кто продаст». А тому, кто будет жить. И я живу.
Я должна была поделиться? Или бабушка всё решила правильно — дом тому, кто в нём живёт?
***
Вам будет интересно: