– Живи одна, Настька. Без мужика. Мужики только всё портят.
Бабушка сказала это в августе, за полгода до смерти. Сидела на кухне в своём халате – синем, в мелкий цветок, застиранном до мягкости. Чай стыл в чашке, пальцы с набухшими венами лежали на столе.
Я тогда посмеялась. Бабушка всегда так говорила – про мужиков. Дед ушёл от неё, когда маме было двенадцать. Ушёл к соседке, забрал деньги со сберкнижки и оставил двух дочерей и долг за кооператив. Бабушка вытянула всё сама. Тридцать лет на заводе, ни одного отпуска на море, ни одного нового платья, пока не расплатилась за квартиру.
Она имела право так говорить. Но я думала – это просто слова. Горечь старой обиды.
Оказалось – не просто.
Зинаида Фёдоровна умерла в феврале две тысячи девятнадцатого. Тихо, во сне. Я приехала утром – ключи были у меня, я два года ездила к ней каждый день после работы. Кормила, мыла полы, возила в поликлинику. Два года, без выходных. Мама помогала по субботам. Тётя Валентина за это время приехала три раза. Три. За пять лет. На Новый год в пятнадцатом, на бабушкин юбилей в семнадцатом и на похороны.
Завещание нотариус зачитал через неделю. Мы сидели в кабинете – я, мама, тётя Валентина и её сын Роман. Ромка вертел телефон в руках, ему было неловко. Валентина сидела прямо, серьги покачивались – крупные, золотые, она никогда их не снимала.
– Квартиру по адресу Широкая, дом восемь, квартира сорок один, завещаю внучке Анастасии Игоревне Селивановой, – зачитал нотариус. – При условии проживания без регистрации брака и без вселения третьих лиц мужского пола.
Пауза.
– Что это значит? – спросила Валентина.
– Это значит, – нотариус снял очки, – что наследодатель выразил пожелание, чтобы наследница проживала в квартире одна, без супруга.
– Пожелание или условие? – Валентина подалась вперёд. Нижняя губа поджалась – я знала эту привычку. Перед тем как сказать гадость, она всегда поджимала губу.
– Это указано как условие, – ответил нотариус.
Валентина откинулась на стуле. И впервые за весь день улыбнулась.
– Ну хоть одно мама правильно сделала, – сказала она негромко. – Квартиру – тебе, но с условием. Посмотрим, как ты с ним справишься.
Мама сидела рядом. Побледнела, руки на коленях. Ничего не сказала.
Я смотрела на нотариуса. Потом на бумагу. Потом в окно, за которым шёл мокрый февральский снег.
– Бабушка хотела меня защитить, – сказала я. – Не наказать.
Валентина хмыкнула.
Я вступила в наследство. Двушка в Медведково. Шесть миллионов двести тысяч – если по рынку. Третий этаж, окна во двор, потолки три метра. Бабушка прожила там тридцать четыре года.
Я переехала. Одна, как бабушка просила. Обои ободранные, трубы гудят, плитка в ванной отваливается кусками. За первый год я вложила в ремонт четыреста двадцать тысяч. За второй – ещё четыреста двадцать. Итого восемьсот сорок тысяч рублей. Каждый рубль – мой, заработанный. В бухгалтерии строительной компании, с восьми утра до шести вечера.
Поменяла трубы. Переложила плитку. Купила новую плиту взамен газовой, которой было столько же лет, сколько маме. Покрасила стены в тёплый бежевый – бабушка любила светлые стены.
Четыре года я жила одна. Приходила с работы, закрывала дверь, варила макароны на одну порцию. По субботам звонила маме. По воскресеньям ездила к родителям на обед. Валентина не звонила ни разу.
Мне было двадцать четыре, потом двадцать пять, потом двадцать шесть, потом двадцать семь. Подруги выходили замуж, рожали детей. Я жила одна. Как бабушка завещала.
Не потому что боялась потерять квартиру. Потому что бабушку любила. И слово ей дала – не вслух, но дала. Внутри себя.
А потом я встретила Артёма.
Это случилось в апреле двадцать первого. В строительном магазине, в отделе сантехники. Я выбирала смеситель – старый потёк. Он стоял рядом, выбирал тот же смеситель.
– Берите вот этот, – сказал он. – Немецкий. На десять лет хватит.
Я посмотрела на него. Высокий, руки рабочие, широкие ладони. Не красавец. Нормальный мужик с нормальным лицом. Но глаза – спокойные. Не бегающие, не оценивающие. Просто спокойные.
– А вы разбираетесь? – спросила я.
– Я строитель. Двенадцать лет.
Мы стояли в отделе сантехники сорок минут. Он рассказывал про смесители. Я слушала. Потом он помог донести до кассы. Потом – до машины. Потом спросил номер.
Я дала. И три ночи после этого не спала.
Потому что бабушка сказала – без мужика. А я уже знала, что этот мужик – мой. С первого разговора про смесители.
Мы встречались два года. Артём приезжал ко мне, но не оставался. Я так попросила – не объясняя. Он не спрашивал. Просто уезжал в двенадцать ночи через весь город к себе в Балашиху.
Каждый раз я закрывала за ним дверь и стояла в прихожей. Тихо. Одна. Как бабушка хотела.
Через год я рассказала ему про завещание. Он сидел на кухне, пил чай из бабушкиной чашки – я так и не смогла их выбросить, пользовалась её посудой.
– То есть ты не можешь выйти замуж? – спросил он.
– Могу. Но тогда тётка может оспорить завещание.
– И что?
– И квартиру заберут.
Он допил чай. Поставил чашку. Посмотрел на меня.
– Настя. Мне не нужна твоя квартира. Мне нужна ты.
– Я знаю.
– Тогда давай просто жить. Без штампа. Мне всё равно.
Он правда был готов. Без штампа, без прописки. Приезжать каждый вечер и уезжать к себе. Ради меня.
И вот тут я поняла, что бабушка была неправа. Не все мужики портят. Дед – да. Дед испортил. Но Артём – другой.
Мне было двадцать восемь. Я четыре года прожила одна. Я выполнила условие. Я сделала ремонт. Я сохранила каждую бабушкину чашку, каждую фотографию. Я заслужила право жить.
Мы расписались в июне двадцать третьего. Тихо, без банкета. Мама, папа, два свидетеля. Артём надел кольцо мне на палец – правая рука, золотое, простое. Я стояла в загсе и думала о бабушке. О её халате в синий цветок. О том, как она говорила: «Мужики только всё портят».
«Прости, бабушка, – подумала я. – Но этот – не испортит».
Артём прописался через месяц. Официально, по штампу. Моя квартира – мой муж – его право.
Звонок раздался через три недели. Восемь утра, воскресенье.
– Ты расписалась, – сказала Валентина. Не спросила. Констатировала.
– Да.
– И прописала его.
– Да.
Пауза. Я слышала, как она дышит в трубку. Потом – голос, ровный, без эмоций:
– Ты нарушила условие. Квартира теперь не твоя. Я иду к юристу.
– Тётя Валя, бабушка хотела меня защитить. Не лишить меня жизни.
– Бабушка хотела то, что написала. Чёрным по белому. Без мужа. Ты нарушила.
– Я четыре года жила одна. Четыре года. Я имею право на жизнь.
– Имеешь. В другой квартире.
Она повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке. Артём вышел из ванной, полотенце на плечах.
– Кто звонил?
– Тётя Валентина. Говорит, квартира теперь не моя.
Он подошёл. Положил руку мне на плечо.
– Мы разберёмся.
– Я знаю, – сказала я. Но внутри всё сжалось.
Валентина не шутила. Через два месяца пришла повестка. Иск о признании завещания утратившим силу в части передачи квартиры Селивановой А.И. в связи с нарушением условия.
Истцы – Валентина Геннадьевна Кропоткина и Роман Валентинович Кропоткин. Мать и сын. Наследники второй очереди.
Я смотрела на бумагу и не могла поверить. Ромка. Мой двоюродный брат. Мы в детстве вместе строили шалаш на даче. Ему было девять, мне семь. Он защищал меня от соседских мальчишек.
А теперь он подписал иск. Потому что мама сказала.
Я позвонила маме. Она заплакала в трубку.
– Я с Валей говорила, – сказала мама. – Просила не подавать. Она ничего слушать не хочет. Говорит – закон есть закон.
– Мам, она три раза к бабушке приехала за пять лет. Три. А теперь ей квартира нужна.
– Я знаю, Настенька. Но она моя сестра.
– А я – твоя дочь.
Мама молчала. Я слышала, как она всхлипывает.
– Может, – сказала она совсем тихо, – может, разведись фиктивно? Пока суд идёт? А потом опять распишетесь.
Я чуть не выронила телефон.
– Мам. Ты серьёзно? Развестись фиктивно, чтобы тётя Валя успокоилась?
– Ну а что делать, Настя? Она же не отстанет.
– Мам. Она к бабушке три раза за пять лет приехала. Три! Я два года каждый день ездила. Каждый день. После работы, через весь город, сорок минут на метро в одну сторону. Кормила, мыла, в поликлинику возила. А тётя Валя приезжала на праздники с тортом и уезжала через два часа. И теперь она хочет забрать квартиру, потому что я посмела выйти замуж.
Мама молчала.
– Я не буду разводиться, – сказала я. – Ни фиктивно, ни по-настоящему.
Я повесила трубку и села на пол в коридоре. Прямо на линолеум, который сама стелила три года назад. Колени к груди, лоб к коленям.
Артём нашёл меня через десять минут. Сел рядом. Молча. Просто сел.
– Может, мне выписаться? – спросил он. – Если это поможет.
– Нет, – сказала я. – Ты мой муж. Ты живёшь здесь. Это наш дом. Я не буду прятать тебя, как будто ты – что-то стыдное.
Мы наняли адвоката. Нашли через знакомых – Эльвиру Маратовну, специалиста по наследственным делам. Сто восемьдесят тысяч рублей. Половина – предоплата, половина – после суда.
Сто восемьдесят тысяч. Мы копили на отпуск. Первый нормальный отпуск за три года – хотели в Калининград, на море, на неделю. Вместо моря – адвокат.
Эльвира Маратовна изучила документы. Посмотрела завещание. Посмотрела на меня.
– Настя, – сказала она. – Условие вашей бабушки, скорее всего, ничтожно.
– Почему?
– Гражданский кодекс. Статья двадцать два. Нельзя ограничивать правоспособность гражданина. Право на вступление в брак – базовое конституционное право. Никакое завещание не может его отменить.
– То есть условие незаконно?
– Юридически – да. Но суд будет разбираться. И вторая сторона будет давить на волю покойной. Эмоционально это работает.
Она была права. Валентина давила.
Родня раскололась за месяц. Мамина сестра – тётя Люба из Тулы – позвонила и сказала: «Настька, ну бабушка же просила. Что тебе стоило потерпеть?» Двоюродная сестра Оксана написала в общий чат: «Воля покойного – это святое. Нехорошо, Настя».
Валентина работала методично. Звонила каждому. Рассказывала свою версию – про неблагодарную внучку, которая получила квартиру на условиях и нарушила их. Про бедную покойную мать, чью последнюю волю растоптали.
Она не упоминала, что бабушка завещала квартиру мне, а не ей. Не упоминала, что сама приезжала три раза за пять лет. Не упоминала, что я вложила в ремонт восемьсот сорок тысяч.
А я знала – от мамы, случайно, в разговоре по телефону – что Валентина хочет продать. Не жить. Продать. Шесть миллионов двести – пополам с Романом. Три миллиона сто – ей, три миллиона сто – ему.
Вот и вся «воля покойной». Три миллиона сто тысяч рублей.
Суд назначили на четырнадцатое марта. Районный, Медведковский. Зал номер четыре.
Я не спала ночь перед заседанием. Лежала и смотрела в потолок. Артём рядом – тёплый, спокойный. Его дыхание. Его рука на моём плече.
Утром достала из шкафа бабушкин халат. Синий, в мелкий цветок. Я хранила его семь лет – ни разу не надевала. Он пах нафталином и чуть-чуть – бабушкиными духами. «Красная Москва». Она покупала их до последнего дня.
Я надела халат под пальто. Прямо на блузку. Глупо, но мне нужно было это – кусок бабушки рядом. Её ткань на моей коже.
В зале суда сидели все. Валентина – серьги, поджатая губа, папка с документами. Роман – рядом, глаза в пол. Их адвокат – сухой мужчина в сером костюме. Мама – в последнем ряду, платок в руках.
Валентина выступала первой. Вернее – её адвокат.
– Наследодатель Зинаида Фёдоровна Кропоткина чётко выразила свою волю, – говорил он. – Условие зафиксировано нотариально. Наследница знала об условии и приняла наследство добровольно. Впоследствии условие было нарушено – зарегистрирован брак, супруг вселён в квартиру. Мы просим признать завещание утратившим силу и распределить наследство между наследниками первой очереди.
Валентина кивала. Серьги покачивались.
Потом встала Эльвира Маратовна. Спокойно, деловито.
– Условие, указанное в завещании, ограничивает правоспособность гражданина, а именно – право на вступление в брак, гарантированное статьёй двенадцать Семейного кодекса и статьёй двадцать два Гражданского кодекса. Такое условие является ничтожным и не может влечь правовых последствий. Завещание действительно в части передачи имущества, но условие не подлежит исполнению.
Валентина дёрнулась на стуле. Посмотрела на своего адвоката. Тот что-то записывал в блокнот.
Потом судья обратилась ко мне.
– Анастасия Игоревна, вы хотите что-то добавить?
Я встала. Халат под пальто давил на рёбра – тёплый, мягкий, чужой и родной одновременно.
– Хочу, – сказала я.
И вот тут я сделала то, за что меня, наверное, многие осудят.
– Моя бабушка, Зинаида Фёдоровна, тридцать четыре года прожила в этой квартире, – сказала я. – Одна. Потому что дед ушёл, когда маме было двенадцать. Забрал деньги и ушёл к другой. Бабушка тянула двух дочерей одна. Она боялась мужчин. Не ненавидела – боялась. Боялась, что со мной случится то же самое.
Валентина смотрела на меня. Я смотрела на судью.
– Она написала это условие, потому что хотела меня защитить. По-своему. Как умела. Но она не хотела, чтобы я была одинока. Она хотела, чтобы мне не было больно.
Я повернулась к Валентине.
– Тётя Валя. Ты приехала к бабушке три раза за пять лет. Три. Я ездила каждый день. Два года. Сорок минут на метро в одну сторону. Я кормила её. Мыла ей полы. Возила в поликлинику. Меняла ей постельное бельё, когда она уже не вставала.
Валентина открыла рот. Закрыла. Серьги качнулись.
– Ты не приехала, когда ей стало плохо в октябре. Я звонила тебе – ты сказала, что не можешь, у тебя ремонт. Ремонт, тётя Валя. У твоей матери давление двести на сто десять, а ты не можешь, потому что ремонт.
– Это не имеет отношения к делу, – сказал адвокат Валентины.
– Имеет, – ответила я. – Потому что сейчас тётя Валя хочет забрать квартиру, в которую вложено восемьсот сорок тысяч моих денег. Квартиру, в которой она не была ни разу после похорон. Она хочет её продать. Шесть миллионов двести – пополам с Романом.
Валентина побагровела.
– Это неправда!
– Ты сама сказала об этом маме. По телефону. Мама рядом, она подтвердит.
Мама в последнем ряду закрыла лицо платком. Плечи тряслись.
Роман сидел, вжавшись в стул. Не поднимал глаз.
– Бабушка завещала мне квартиру, потому что я была рядом, – сказала я. – Не потому что я обязана жить одна. А потому что я её любила. И она меня любила. И если её условие незаконно – это не моя вина. Это её страх. Её боль. Её жизнь, в которой мужчина её предал.
Я села. Колени подрагивали под столом. Халат под пальто был мокрый от пота.
Тишина длилась долго. Секунд пятнадцать, не меньше.
Потом судья попросила перерыв.
В коридоре суда я стояла у окна. Мама подошла. Глаза красные.
– Зачем ты про три раза сказала? – прошептала она. – При всех. Валя – моя сестра.
– А я – твоя дочь, мам. И бабушка – твоя мама. Которую ты тоже два года возила по врачам. А Валя приезжала с тортом.
Мама всхлипнула. Отвернулась.
Роман прошёл мимо. Остановился. Посмотрел на меня.
– Извини, – сказал тихо. – Мать заставила.
– Я знаю, Ром.
Он кивнул и ушёл.
Артём стоял у стены. Не вмешивался. Просто был.
Решение суд вынес через две недели. В пользу Насти. Условие завещания признано ничтожным – ограничивает конституционное право на вступление в брак. Квартира остаётся за наследницей.
Я сидела на кухне и читала решение. Буквы прыгали перед глазами. Артём стоял за спиной, рука на моём плече.
– Мы выиграли, – сказал он.
– Первую инстанцию, – ответила я. – Валентина подаст апелляцию.
И она подала. Через десять дней.
Прошло полгода. Апелляция назначена на осень. Эльвира Маратовна говорит – шансы хорошие, прецеденты есть, условие однозначно ничтожно. Но Валентина не отступает.
Мама разрывается. Звонит мне – плачет. Звонит Валентине – та бросает трубку. Мамина сестра из Тулы прислала сообщение: «Ирина, ты должна образумить дочь». Мама показала мне. Я ничего не ответила.
Валентина не разговаривает ни со мной, ни с мамой. На семейный чат не отвечает. Роман прислал сообщение в личку: «Насть, прости. Мать достала. Я бы не подавал. Но она мать».
Я живу в бабушкиной квартире. С мужем, которого люблю. На стене в прихожей – бабушкина фотография. Молодая, красивая, в платье с белым воротничком. Ей там тридцать. Дед ещё не ушёл. Она ещё улыбается.
Халат в синий цветок висит в шкафу. Иногда я достаю его, прижимаю к лицу. Он уже не пахнет «Красной Москвой». Просто старая ткань.
«Прости, бабушка, – думаю я каждый раз. – Ты хотела меня защитить. Но ты ошиблась. Не все мужики портят. Мой – не испортил».
Бабушка написала условие – жить без мужа. Я четыре года выполняла. А потом нарушила, потому что встретила человека. Тётка подала в суд. Закон на моей стороне, но родня расколота.
Права я, что вышла замуж и не отказалась от квартиры? Или надо было выбрать – или любовь, или бабушкино наследство?
***
Может быть интересно: