Восемьсот сорок семь рублей. Макароны — три пачки, масло подсолнечное, хлеб, кетчуп. Я стояла у кассы в «Пятёрочке» и пересчитывала мелочь. Двадцатирублёвые монеты, десятки, пятёрки. Кассирша ждала. За мной — очередь.
Хватило. Впритык, с точностью до трёхрублёвой монеты, но хватило.
Я сложила пакет — тонкий, бесплатный, который рвётся на углах — и пошла домой. Ноябрь, ветер сырой. Куртка на мне — четвёртый год, молния заедает, подкладка порвалась у воротника. Руки сухие, в трещинах — от дешёвого средства для посуды, того, что за тридцать девять рублей, жёлтого, с запахом лимона, который совсем не пахнет лимоном.
Дома — Лёва за столом, уроки. Алиса на ковре, рисует. Тихо, мирно. Слава — в комнате. Дверь закрыта. Из-за двери — стук по клавиатуре, короткие звуки: бум, бум, бзз. Взрывы, выстрелы, сигналы. Играет.
Я разложила продукты. Макароны — в шкаф. Масло — на полку. Хлеб — в пакет, чтобы не засох. Кетчуп — на стол. Вот и ужин. Макароны с кетчупом. Третий раз на этой неделе.
Лёва поднял голову от тетради.
– Мам, а мы опять макароны?
– Да, Лёв.
– А можно сосиски?
Сосиски. Пачка — сто девяносто рублей. У меня в кошельке — сто двенадцать. До Славиной зарплаты — шесть дней.
– В следующий раз, – сказала я.
Он кивнул. Восемь лет. Уже привык. Не спорит, не канючит. Просто кивает и возвращается к тетради. И это страшнее, чем если бы он плакал.
Девяносто пять тысяч. Мой муж зарабатывает девяносто пять тысяч рублей. Не космические деньги, но для нашего города — крепко. Хватило бы на еду, на детей, на коммуналку, на куртку Лёве, на ботинки Алисе, на нормальное средство для посуды. Хватило бы.
Но не хватает. Потому что от девяноста пяти тысяч до нашего холодильника доходят — я посчитала — около тридцати. Ипотека — двадцать две тысячи, это святое, Слава платит сам. А на всё остальное — тридцать. Иногда двадцать пять.
Остальные сорок? Я узнала случайно.
Три месяца назад я искала квитанцию за воду. Слава платит онлайн, через приложение банка. Я попросила скинуть чек. Он скинул — но случайно отправил не чек, а скриншот всей выписки за сентябрь.
Я открыла. Прочитала. Перечитала. И потом ещё раз — потому что не верила.
«Донат RoyalStrike» — 4 990 руб. Дважды.
«Покупка RoyalStrike Premium» — 2 990 руб.
«RoyalStrike — пакет „Герой"» — 7 490 руб.
«RoyalStrike — кристаллы 5000» — 3 490 руб.
«RoyalStrike — сундук легенд» — 1 990 руб. Трижды.
И так — строчка за строчкой. Двадцать три транзакции за месяц. Сентябрь. Общая сумма: тридцать восемь тысяч четыреста семьдесят рублей.
Тридцать восемь тысяч на мобильную игру. За один месяц. Пока я считала мелочь на кассе.
Я сидела за кухонным столом и смотрела на экран телефона. Макароны кипели на плите. Алиса пела что-то про бабочку. Лёва скрипел ручкой. За стеной — бум, бум, бзз.
Вечером, когда дети легли, я подошла к Славе. Он сидел на кровати, телефон в руках, наушник в одном ухе. Экран светился яркими красками — рыцари, мечи, взрывы. Рядом — пачка чипсов, открытая. Одной рукой играл, другой ел. Крошки на покрывале.
– Слав, нам нужно поговорить.
– Погоди, рейд заканчивается.
– Слав.
– Секунду.
Я ждала. Минута. Две. Три. Рейд закончился. Он снял наушник.
– Что?
Я протянула ему телефон. Скриншот выписки.
– Это что? – он посмотрел. – А, это.
– Тридцать восемь тысяч. За сентябрь. На игру.
– Это мои деньги, Юль. Я зарабатываю, имею право.
– Твои дети едят макароны с кетчупом третий раз в неделю.
– Ну и что? Макароны — нормальная еда. Я в детстве тоже ел макароны.
– У Лёвы куртка маленькая. Рукава по локоть. Алисе нужны зимние ботинки — она ходит в осенних, промокают.
– В следующем месяце куплю.
– Ты это говоришь каждый месяц. С августа.
Он пожал плечами. Повернул телефон экраном ко мне. На экране — рыцарь в золотых доспехах, верхом на драконе. Под ним — цифры, уровни, рейтинги.
– Юль, это моё хобби. У кого-то рыбалка, у кого-то машины. У меня — игра. Я в топ-пятьдесят сервера. Знаешь, сколько людей играет? Двести тысяч. И я — в пятидесятке лучших.
Топ-пятьдесят. Двести тысяч игроков. А его дети — в топ-ноль. Ноль сосисок, ноль зимней куртки, ноль ботинок.
– Слав, тридцать восемь тысяч — это два месяца еды для нас четверых.
– Я же даю тебе на хозяйство.
– Ты даёшь мне двадцать пять — тридцать. На четверых. На месяц. Это восемь тысяч на человека. Из них коммуналка — девять тысяч. Остаётся шестнадцать — двадцать на еду, на бытовую химию, на всё.
– Хватает же.
Хватает. Макароны, хлеб, масло, кетчуп. Хватает.
Я забрала телефон. Ушла на кухню. Вымыла посуду. Тем самым средством за тридцать девять рублей. Трещины на пальцах защипали от воды.
С того дня я начала вести таблицу. Каждый платёж, который удавалось увидеть. Слава не показывал выписку — но иногда забывал телефон на зарядке в кухне, и уведомления приходили на заблокированный экран. «Списание 4 990 руб. RoyalStrike». Я записывала. Дату, сумму, название.
Через шесть месяцев таблица выглядела так:
Сентябрь — 38 470.
Октябрь — 41 200.
Ноябрь — 35 800.
Декабрь — 42 100 (Новый год — «праздничные наборы» в игре).
Январь — 36 900.
Февраль — 39 400.
Итого за полгода: двести тридцать три тысячи восемьсот семьдесят рублей.
Я пересчитала трижды. Калькулятор. Карандаш и бумага. Снова калькулятор. Двести тридцать четыре тысячи — я округляла, но от точности легче не стало.
За полгода Слава потратил на виртуальных рыцарей сумму, за которую можно было: купить обоим детям по три комплекта зимней одежды, оплатить год кружков для Лёвы, отвести Алису к стоматологу — у неё два молочных зуба болели с осени, и я оттягивала, потому что детский стоматолог — три тысячи за приём, — и ещё бы осталось.
В марте я положила таблицу перед Славой. Вечер, дети спят. На столе — распечатка. Шесть месяцев, суммы, итог красным маркером.
– Двести тридцать четыре тысячи, – сказала я. – Это две зимние куртки Лёве каждый месяц. Это ботинки Алисе — сорок пар. Это год нормальной еды — с мясом, с фруктами, с йогуртами. Это стоматолог, которого Алиса ждёт пять месяцев.
Слава смотрел на таблицу. Лицо — каменное. Потом закрыл ноутбук, который стоял рядом, и ушёл в комнату. Молча. Не возразил. Не извинился. Просто встал и ушёл.
За стеной через минуту — бум, бум, бзз. Играет.
Я осталась на кухне. Стянула резинку с волос, провела по лицу ладонями. Руки пахли лимоном. Тем самым ненастоящим лимоном.
На следующий день я обнаружила квитанцию за коммуналку. Общая задолженность — двадцать семь тысяч рублей. Три месяца Слава «забывал» платить за электричество и отопление. Ипотеку платил — это автосписание, не забудешь. А коммуналку — нет.
Двадцать семь тысяч долга. При зарплате девяносто пять.
Я позвонила сестре. Наташа живёт в Самаре, работает бухгалтером, детей нет, разведена. Голос у неё — как стамеска: точный, острый.
– Натах, у нас долг за коммуналку. Двадцать семь тысяч.
– Сколько он тратит на игры?
Я рассказала. Она молчала. Долго. Потом выдохнула — я услышала это через динамик.
– Юль, ты понимаешь, что это зависимость? Не хобби. Зависимость. Как алкоголь, только через телефон.
– Понимаю.
– И что ты собираешься делать?
– Не знаю.
– Уходи.
– Куда? С двумя детьми? Без работы? Алисе сад не дали, я выйти не могу.
Наташа помолчала.
– Тогда хотя бы перекрой ему доступ к деньгам. Пусть зарплату на твою карту переводит.
Я попробовала. Вечером сказала Славе:
– Давай ты будешь переводить зарплату мне, а я буду распределять.
Он посмотрел так, будто я предложила отрубить ему руку.
– Это мои деньги, Юль. Я на них работаю. Восемь часов в день. Пять дней в неделю.
– А я работаю двадцать четыре часа в сутки. Семь дней. Без зарплаты.
– Ты дома сидишь.
Дома. С двумя детьми. Без садика, без помощи, без единого выходного.
– Слав, у нас долг двадцать семь тысяч.
– Заплачу. На неделе.
Он не заплатил. Через десять дней пришло новое уведомление: задолженность — тридцать одна тысяча. Набежали пени.
А потом случилось то, от чего у меня подкосились колени. В самом буквальном смысле — я села на пол в коридоре и сидела десять минут, обхватив голову руками.
Звонок на домашний. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
– Вячеслав Андреевич Сорокин? – мужской голос, казённый, заученный.
– Нет, это жена. Что случилось?
– Микрофинансовая организация «КредитНа». У вашего супруга задолженность по договору займа. Пятнадцать тысяч рублей, просрочка двенадцать дней. Проценты — четыреста рублей в день.
Микрозайм. Он взял микрозайм. На игру.
Четыреста рублей в день — это двенадцать тысяч в месяц только процентов. Плюс тело — пятнадцать. Итого: двадцать семь тысяч, если закрыть за месяц. Если не закрыть — снежный ком.
Я повесила трубку. Сидела на полу. Линолеум холодный, из коридора тянуло сквозняком — уплотнитель на двери рассохся, а заменить — пятьсот рублей, которых нет.
Закрыть займ. Мне нужно закрыть займ. Иначе — суд, приставы, арест счетов. Ипотека — на Славе. Если заблокируют счёт, ипотеку спишут с просрочкой. Пени. Штрафы. Потеря квартиры.
У меня была заначка. Девять месяцев я откладывала по пятьсот рублей с «детских» — пособие на Алису, десять тысяч в месяц. Пятьсот рублей — это две пачки макарон, которые я экономила. Прятала в жестяной банке из-под чая, на верхней полке кухонного шкафа. Четыре тысячи пятьсот рублей. Моя подушка безопасности. Девять месяцев по пятьсот.
Не хватало. Десять с половиной тысяч — где взять?
Я позвонила Наташе. Она выслала без единого вопроса. На следующий день перевод пришёл, я закрыла займ. Пятнадцать тысяч тело плюс четыре тысячи восемьсот процентов. Девятнадцать тысяч восемьсот. Моя заначка плюс Наташины деньги — впритык.
Девять месяцев по пятьсот рублей. Испарились за один звонок.
Вечером я сказала Славе:
– Я закрыла твой микрозайм. Пятнадцать тысяч плюс проценты. Из моей заначки и Наташиных денег.
Он побледнел. Не от стыда — от того, что я узнала.
– Юль, это был один раз. Там акция была, набор ограниченный –
– Слава. Ещё один займ — и я ухожу.
Я сказала это тихо. Без крика. Без слёз. И он услышал. Кивнул. Сказал:
– Больше не буду. Обещаю.
Обещание. Одиннадцатое по счёту. Я считала — каждый раз, когда он говорил «больше не буду» или «последний раз» или «я контролирую». Одиннадцать раз за полтора года.
Через восемь дней — уведомление на его телефоне, который лежал на кухонном столе экраном вверх. «Списание 4 990 руб. RoyalStrike — набор „Рыцарь тьмы"». Рыцарь тьмы. Через восемь дней после обещания.
Я стояла над его телефоном. Чайник закипел, щёлкнул. Алиса в комнате звала: «Мама, мне пить!» Лёва скрипел стулом — делал уроки.
Внутри не было злости. Злость кончилась где-то между седьмым и восьмым обещанием. Осталось что-то другое. Холодное, ровное, спокойное. Как у хирурга, который уже решил, где резать.
В воскресенье Лёва сидел за планшетом. Славиным планшетом — старым, который Слава отдал сыну для мультиков. Лёва смотрел «Щенячий патруль». Я подошла забрать — время мультиков закончилось — и увидела значок. Приложение RoyalStrike. Установлено. И — залогинено. Автоматический вход. Славин аккаунт.
Я забрала планшет. Сказала Лёве — «хватит на сегодня». Он кивнул. Привык.
Вечером, когда все спали, я открыла приложение. Славин аккаунт загрузился сразу. Ник — DarkPaladin_RUS. Уровень — 87. Ранг — «Великий маршал». Топ-47 сервера.
Я никогда не играла в такие игры. Но разобралась за час. Интерфейс простой — детский, по сути. Яркие кнопки, всплывающие подсказки.
Инвентарь. Я открыла инвентарь.
Персонажи — двадцать три штуки. «Легендарных» — семь. Каждый стоил от трёх до семи с половиной тысяч при покупке. Оружие — сорок два предмета. «Эпическое» и «Мифическое». Доспехи. Маунты — драконы, кони, грифоны. Одиннадцать штук. Валюта — сто двенадцать тысяч кристаллов.
Три года. Больше шестисот пятидесяти тысяч рублей. Вот во что они превратились. В пиксели на экране.
Я закрыла приложение. Положила планшет. Легла. Не спала.
На потолке — трещина, от угла к люстре. Я знаю каждый её изгиб — смотрю на неё каждую ночь, когда не могу заснуть. А не могу я заснуть часто. Обычно — из-за денег. Из-за подсчётов, которые кружат в голове: восемьсот сорок семь за продукты, девять тысяч за коммуналку, двадцать две за ипотеку, сто двенадцать рублей в кошельке.
Но в эту ночь я думала не о деньгах. Я думала о кнопке «Продать» в инвентаре.
Утром я проводила Лёву в школу. Завела Алису к соседке — Надежда Ивановна, семьдесят два года, присматривает за ней, когда мне надо отлучиться, бесплатно, по доброте. Я обещала ей вернуться через три часа.
Пришла домой. Слава — на работе. Квартира пустая. Тихая. Ни бум, ни бзз.
Взяла планшет. Открыла RoyalStrike. DarkPaladin_RUS. Великий маршал.
Я села на кухне. Чай заварила — по привычке, не пила. Руки не дрожали. Трещины на пальцах — привычные, не замечаю.
Два часа. За два часа я продала всё.
Сначала — внутриигровой аукцион. Персонажи не продаются целиком, но предметы — да. Оружие, доспехи, маунты — выставила по минимальной цене. Покупали мгновенно. Чат взорвался: «Маршал продаёт инвентарь!» «DarkPaladin слил лут!» «Кто-то взломал маршала!»
Потом — сторонняя площадка. Я нашла её за пятнадцать минут, через поиск. Аккаунты RoyalStrike продавались и покупались. Уровень 87, ранг «Великий маршал», топ-50 — стоил, по объявлениям, от тридцати до пятидесяти тысяч. Но инвентарь я уже продала внутри игры, поэтому аккаунт без вещей стоил дешевле.
Я выставила за пятнадцать тысяч. Купили через сорок минут. Перевод на карту — мою, не Славину.
Внутриигровые продажи конвертировались в «премиальную валюту», которую тоже можно было продать через ту же площадку. Ещё восемь тысяч.
Итого: двадцать три тысячи рублей. Это всё, что осталось от шестисот пятидесяти тысяч. Три с половиной процента. Виртуальное имущество теряет стоимость, как машина, выехавшая из салона. Только машина хотя бы ездит.
Двадцать три тысячи. Я открыла маркетплейс.
Куртка Лёве — зимняя, тёплая, с капюшоном, его размер. Четыре тысячи восемьсот. Заказала.
Ботинки Алисе — зимние, с мехом, розовые, она любит розовое. Три тысячи двести. Заказала.
Долг за коммуналку — оплатила девять тысяч. Не всё — но дыру залатала. Осталось восемнадцать.
Стоматолог Алисе — записала на пятницу. Два зуба. Шесть тысяч.
Итого потрачено: двадцать три тысячи. Рубль в рубль.
Я положила планшет на стол. Экран потух. DarkPaladin_RUS больше не существовал.
Забрала Алису у соседки. Сварила суп — настоящий, с курицей. Куриные бёдра — сто восемьдесят рублей, картошка, морковка, лук. Лёва пришёл из школы, сел за стол, посмотрел в тарелку.
– Мам, суп!
Суп. С мясом. Для него это событие. Восемь лет, и для него суп с курицей — событие.
Алиса ела и болтала ногами. Стул высокий, ноги не достают до пола. Ботинки — старые, осенние, промокшие — стояли у двери. Через три дня приедут новые. Розовые.
Я сидела напротив и смотрела на них. Лёва — макушка в вихрах, майка с пятном от каши. Алиса — косички, которые я заплетаю каждое утро, одна всегда криво, потому что она крутится. Мои дети. Которые полтора года ели макароны, потому что их отец покупал виртуальных драконов.
В шесть вечера — ключ в замке. Слава. Куртка, ботинки, портфель. Прошёл в комнату. Сел на кровать. Телефон в руки.
Тишина. Секунда. Две. Три.
Потом — голос. Тихий, как перед землетрясением.
– Юля.
Я стояла в дверях кухни. Руки скрещены на животе. Не на груди — ниже. Защищала не себя. Живот, из которого вышли Лёва и Алиса.
– Юля, где мой аккаунт?
– Я его продала.
Пауза. Длинная. Я слышала, как тикают часы на стене — советские, от бабушки, единственная вещь в этой квартире, которая стоит больше тысячи.
– Что?
– Продала. Инвентарь, персонажей, сам аккаунт. Всё.
Он встал. Телефон выпал на кровать. Лицо — серое. Глаза — красные, как всегда после работы, он и в офисе играет с телефона, я знала.
– Ты не могла. Ты не знаешь пароля.
– Ты был залогинен на планшете Лёвы.
Он стоял и смотрел на меня. Рот приоткрыт. Нижняя губа дрогнула. Я впервые видела его таким — не злым, не обиженным. Потерянным. Как ребёнок, у которого забрали игрушку.
Именно. Игрушку. Ему тридцать три года.
– Три года, – сказал он. – Три года я строил этот аккаунт. Великий маршал. Топ-пятьдесят. Ты хоть понимаешь –
– Я понимаю. Шестьсот пятьдесят тысяч за полтора года. Я всё посчитала. Хочешь, покажу таблицу?
– Это моё! Моё имущество!
– А дети — наши. И они полтора года ели макароны, пока ты кормил своего рыцаря.
– Это не одно и то же!
– Лёва восемь месяцев ходит в куртке, из которой вырос. Рукава по локоть, Слав. Алиса пять месяцев ждёт стоматолога. Два зуба. Болят. Она плачет ночью, а я ей говорю «потерпи, скоро пойдём». Пять месяцев я говорю «скоро».
Я достала телефон. Показала ему скриншоты заказов.
– Куртка Лёве — четыре тысячи восемьсот. Ботинки Алисе — три тысячи двести. Стоматолог — шесть тысяч. Коммуналка — девять. Это на что ты тратил шестьсот пятьдесят тысяч за полтора года. Я вернула детям то, что ты у них забрал.
Он сел на кровать. Обхватил голову руками. Сидел так минуту. Может, две. Потом сказал — глухо, в ладони:
– Ты уничтожила три года моей жизни.
– А ты — полтора моей.
Он не ответил. Я вышла из комнаты. Закрыла дверь. Прислонилась к стене в коридоре. Ноги гудели, как после долгой ходьбы.
На кухне — тарелки из-под супа. Лёва и Алиса в комнате, смотрят мультик. Лёва обнял сестру за плечо — привычка, он с ней как старший, хотя ему восемь. Алиса прижалась.
Я вымыла посуду. Тем же средством за тридцать девять рублей. Но в этот раз трещины на руках щипали не так сильно. Или я просто не заметила.
Прошло пять недель. Лёва ходит в новой куртке. Синяя, с капюшоном, тёплая. Рукава — по запястье, как положено. Он каждое утро застёгивает молнию и смотрит на себя в зеркало в прихожей. Молча. Но я вижу — доволен.
Алиса — в розовых ботинках. Сухих. Без промокших носков. Зубы — вылечили. Два приёма, оба — без слёз. Стоматолог сказала: «Ещё бы месяц — и пришлось бы удалять».
Долг по коммуналке — восемнадцать тысяч. Не закрыт. Но не растёт: Слава начал платить вовремя. Молча, без напоминаний.
Слава три дня не разговаривал со мной после того вечера. Вообще. Ни слова. Ходил по квартире как тень. Ел в комнате, один. Играл — но в телефон, не на планшете. Другую игру — я видела экран мельком. Тоже рыцари, тоже замки. Но тратит меньше. Около десяти тысяч в месяц. Не сорок. Десять — тоже много, но это не голодные дети.
На четвёртый день заговорил. Орал. Час. «Ты воровка. Ты залезла в мой аккаунт. Это мошенничество. Я мог в полицию заявить». Не заявил. Потому что полиции пришлось бы объяснять, на что уходила зарплата, пока дети ходили в коротких куртках.
Потом замолчал снова. Неделю. Потом — ровный, холодный тон. Вежливый, как с чужой. «Передай соль». «Во сколько Лёву забрать?» «Я задержусь на работе».
Наташа позвонила в субботу. Я сидела на кухне, Слава в комнате — дверь закрыта, тихие звуки игры.
– Как ты? – спросила Наташа.
– Нормально. Лёва в куртке. Алиса в ботинках.
– А он?
– Играет. В другое. Тратит меньше.
Наташа помолчала.
– Юль, ты молодец, что не стала терпеть. Но это не решение. Он не изменился. Он просто нашёл другую кнопку. Через полгода — будет то же самое.
Может. Может, и будет. Но сейчас мой сын ходит в куртке, которая ему впору. Моя дочь не плачет от зубной боли по ночам. И суп в кастрюле — с курицей.
Вчера вечером Слава вышел из комнаты. Встал в дверях кухни. Я мыла посуду.
– Юль.
– Что?
– Тебе всё равно, что ты сделала?
Я выключила воду. Повернулась. Он стоял в дверном проёме. Красные глаза. Сутулые плечи. Футболка мятая. Три года его жизни — пиксели на экране — исчезли за два часа. Я это сделала.
– Нет, – сказала я. – Не всё равно. Но я бы сделала снова.
Он ушёл. Дверь закрылась. Бум, бум, бзз. Тише, чем раньше. Или я привыкла.
Надо было продавать его игровое имущество? Или это чужая собственность — и я перешла черту, даже если он тратил на это вместо детей?