— Ты конченый идиот! Ты хоть понимаешь, что делаешь с нашей жизнью?!
Я остановился в прихожей. Один ботинок снял, второй держу в руке. Марина стояла посреди гостиной — в халате, растрёпанная, телефон зажат в кулаке. На экране что-то светилось, но она резко перевернула его вниз, когда увидела меня.
— А, пришёл... — голос сразу другой. Ровный. Почти безразличный.
— Ты с кем разговаривала?
— С мамой.
Ложь была такой быстрой, такой отточенной, что я почти поверил. Почти.
Мы прожили вместе семь лет. Я, Антон Веселов, тридцать четыре года, инженер-проектировщик, человек, который умеет читать чертежи, но, как выяснилось, не умеет читать собственную жену. Марина — красивая, умная, с этой привычкой закусывать нижнюю губу, когда о чём-то думает. Я влюбился в неё именно за это. За то, что она всегда думала. Только вот о чём она думала последние месяцы — это я понял позже.
А тогда я просто разулся, повесил куртку и пошёл в душ.
Всё началось где-то в октябре. Или раньше — просто я заметил в октябре.
Марина стала позже ложиться. Телефон всегда рядом, всегда экраном вниз. Я не придавал этому значения — у неё новый проект на работе, дедлайны, всё такое. Я сам такой же. Мы оба такие — люди, которые тонут в работе и называют это жизнью.
Но однажды ночью я проснулся в три часа, и её не было рядом. Я нашёл Марину на кухне — она сидела на табуретке у окна, обхватив колени руками, и смотрела на улицу. Просто сидела и смотрела. Когда я вошёл, она не вздрогнула. Она просто медленно повернула голову и сказала:
— Иди спать. Я сейчас.
Я ушёл. Она пришла минут через сорок.
Я не спросил ничего. Зря.
Потом был ноябрь. Марина стала ездить в спортзал по вечерам в четверг. Раньше она ненавидела спортзал. Говорила, что это добровольная пытка за деньги. Я пошутил: мол, хорошо, что не ерундой увлеклась. Она засмеялась. Нормально так засмеялась — но смех был чуть громче, чем надо.
По четвергам она возвращалась другой. Не уставшей — наоборот. Какой-то заряженной, как телефон после полной зарядки. Глаза блестели. Она могла внезапно сесть рядом и обнять меня просто так, без причины. Раньше она так не делала — не потому что не любила, а потому что мы оба как-то разучились. Семь лет — это срок.
Я думал: ну и хорошо. Спорт помогает.
Идиот.
В декабре объявился Дима.
Дмитрий Кравцов — мой лучший друг детства. Мы дружили с шести лет, с той самой дворовой драки, где я заступился за него перед тремя здоровыми пятиклассниками. Меня тогда отделали знатно, но Дима потом тащил меня домой и ревел. Мы с тех пор были неразлучны. Школа, институт — правда, разные, но виделись постоянно. Потом он уехал в Питер на пять лет, вернулся год назад. Похудевший, с короткой бородкой и какой-то новой уверенностью в движениях. Я познакомил его с Мариной ещё в сентябре — мы втроём сходили в бар, посмеялись, всё было хорошо.
Слишком хорошо, как я теперь понимаю.
В декабре он написал мне, что нашёл работу в нашем городе, снял квартиру на Садовой. Я обрадовался. Предложил встретиться. Он ответил: «Давай после праздников, закручиваюсь пока». После праздников превратилось в «на следующей неделе», потом в «скоро, обязательно».
Мы виделись всего два раза за три месяца. Оба раза он был рассеянным — отвечал невпопад, смотрел в телефон. Я думал: у человека переезд, новая жизнь, стресс.
Снова — идиот.
Первый раз я почуял что-то конкретное в январе.
Марина попросила меня отвезти её в торговый центр на Ленинградском — ей нужна была какая-то косметика, которую продают только там. Я отвёз, она сказала: «Езжай, я доберусь сама, тут долго». Я уехал. Через час случайно оказался рядом — объезжал пробки — и увидел их.
Они выходили из кофейни напротив торгового центра. Марина что-то говорила, Дима смеялся. Она поправила ему шарф — быстро, как будто само собой, как будто привычное движение. Такое маленькое, незначительное — поправить шарф. Но у меня внутри что-то перевернулось.
Я не остановился. Поехал дальше. Убеждал себя: друзья, случайно встретились, всё нормально.
Дома спросил:
— Купила, что хотела?
— Да. Там очередь была, еле дождалась.
Она даже не моргнула. Положила покупки на полку, пошла на кухню. Я смотрел ей в спину и думал: может, я схожу с ума?
Февраль. Пятница. Я должен был вернуться домой в восемь вечера — планёрка, потом разбор проекта с заказчиком по видеосвязи. Но заказчик перенёс на следующий день, планёрка закончилась раньше. В шесть я уже ехал домой.
В лифте я думал о том, что надо бы наконец купить новый смеситель в ванной — старый капал уже недели три. Обычные мысли обычного человека.
Дверь открылась моим ключом тихо. Я давно заметил, что наш замок почти не щёлкает — хорошо, что смазал его недавно.
В прихожей стояли ботинки. Мужские. Сорок третий размер. Не мои — у меня сорок второй.
Я замер.
Из гостиной доносились голоса — приглушённые, но различимые. Потом смех. Потом — тишина, которая бывает только когда двое замолкают одновременно и прислушиваются.
Я медленно снял куртку. Повесил её так же медленно. Сделал шаг.
И толкнул дверь.
Дима сидел на нашем диване.
Не рядом с Мариной — на противоположном конце, но это уже не имело значения. Важно было другое: его пиджак лежал на подлокотнике. Верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Марина стояла у окна — босиком, в том самом сером свитере, который я подарил ей на день рождения. Волосы чуть растрёпаны. На журнальном столике — два бокала вина. Не один. Два.
Секунда тишины растянулась в вечность.
— Антон... — начала Марина.
— Привет, — сказал я. Не ей. Ему.
Дима встал. Медленно, как человек, который пытается выглядеть спокойным, но у которого ноги не слушаются.
— Слушай, мы просто...
— Вы просто, — повторил я.
В голове было удивительно тихо. Никакого шума, никакого крика изнутри — только холодная, почти механическая ясность. Как будто какая-то часть меня давно знала, что этот момент придёт, и готовилась к нему всё это время — пока я убеждал себя, что схожу с ума.
Я посмотрел на бокалы. Потом на пиджак. Потом на Марину.
— Давно?
Она не ответила сразу. Это и был ответ.
Дальше всё произошло быстро — так, как бывает, когда долго сдерживаешь что-то, а потом отпускаешь.
— Антон, давай спокойно, — Дима сделал шаг ко мне. — Ты не так понял.
— Не так понял, — я засмеялся. Получилось нехорошо. — Дим, у тебя пиджак на моём диване, рубашка расстёгнута, и вы оба смотрите на меня как два первоклассника, которых поймали за списыванием. Что я не так понял?
— Антон, — Марина наконец подала голос. Тихо, но чётко. — Это не то, что ты думаешь.
— Это всегда не то, что я думаю! — вот тут что-то во мне всё-таки сломало плотину. — В октябре — не то. В ноябре спортзал по четвергам — не то. В январе, когда я видел вас в кофейне и ты мне соврала в лицо — тоже не то?!
Марина побледнела. Значит, про кофейню она не знала, что я видел.
— Ты... видел?
— Я всё видел. Просто не хотел верить. Дурак был.
Дима сделал ещё один шаг:
— Антон, подожди. Давай я объясню...
— Объяснишь?!
Я не помню, как это получилось. Просто рука нашла его воротник сама. Я дёрнул его на себя — и он не ожидал, качнулся вперёд. Мы столкнулись лбами, и он выругался. Марина вскрикнула что-то. Дима попытался меня оттолкнуть — он всегда был крупнее, в плечах шире, — но я не отпустил.
— Это ты! — я орал прямо ему в лицо. — Ты! Я тебя из той драки вытаскивал! Мне тогда зуб выбили, помнишь?! Я тебя двадцать восемь лет знаю!
— Антон, пусти!
— Двадцать восемь лет!
Он всё-таки оттолкнул меня. Я отлетел на шаг, задел спиной полку — что-то упало, разбилось. Дима стоял, тяжело дыша, с красным лицом.
— Ты хочешь подраться? — он смотрел на меня. — Серьёзно?
— А ты хочешь объяснять? Давай. Объясняй.
Марина встала между нами. Буквально — вышла вперёд и встала так, что мы оба уставились на неё.
— Хватит! — голос у неё был резкий, натянутый до предела. — Оба хватит!
— Марина, уйди, — сказал я.
— Никуда я не уйду. Это мой дом тоже.
— Пока ещё твой.
Она посмотрела на меня так, что мне стало не по себе. Не испуганно. Не виновато. А как-то... устало. Как человек, который давно принял решение и теперь просто ждал, когда это всё наконец вскроется.
— Антон, — сказала она. — Я хочу тебе всё объяснить. Но не так. Не вот это вот всё.
— А как? Красиво, за столом, с вином? У вас уже вино есть, кстати.
— Прекрати.
— Дима, — я повернулся к нему. — Уходи. Сейчас. По-хорошему прошу.
Он помолчал. Посмотрел на Марину — и она чуть заметно кивнула. Вот этот кивок я запомнил. Этот молчаливый язык между ними — он уже был. Уже существовал. Без меня.
Дима взял пиджак. Застегнул пуговицу рубашки — медленно, тщательно, как будто это имело сейчас какое-то значение. Потом повернулся ко мне:
— Антон, я не хотел так. Ты должен это знать.
— Не хотел так — не делал бы так. Иди.
Он прошёл мимо меня. Я почувствовал запах его одеколона — дорогой, незнакомый. Новый. Наверное, Марина посоветовала.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём.
Марина не плакала. Я ожидал слёз — женщины в таких ситуациях плачут, я так думал. Но она просто стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на закрытую дверь.
— Давно? — повторил я. Теперь тихо.
— Антон...
— Я прошу тебя. Просто скажи — давно.
Она наконец посмотрела на меня.
— С ноября.
Ноябрь. Спортзал по четвергам. Заряженная, как новый телефон. Я тогда радовался.
— Ты хотя бы понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю.
— Это не просто измена. Это Дима. Это мой... — я не договорил. Слово «друг» застряло где-то в горле и не пошло дальше.
Марина опустила глаза.
— Я знаю.
— Нет. Не знаешь. — Я прошёл на кухню — просто чтобы двигаться, чтобы не стоять столбом. Она пошла следом. — Ты не знаешь, что значит двадцать восемь лет. Ты вообще не знаешь, что такое — иметь человека, которому доверяешь безоговорочно. Или знала? И именно поэтому?
— Не специально всё получилось, Антон.
— О, конечно. Само как-то вышло. Два раза, три раза, весь ноябрь, весь декабрь — само.
— Ты хочешь скандала или разговора?
Я остановился. Посмотрел на неё.
— Мне уже всё равно, чего я хочу.
Потом — не помню точно, сколько прошло — я взял куртку и ушёл. Просто вышел из квартиры, спустился пешком, не стал ждать лифт. На улице был мороз, я шёл без шапки и не чувствовал холода. Ноги сами вели куда-то — и привели к набережной. Я стоял у воды, смотрел на тёмную реку, на огни на том берегу, и думал о том, как странно устроена жизнь.
Ты строишь что-то годами. Аккуратно, по кирпичику. Думаешь, что всё надёжно — фундамент проверен, стены прямые. А потом оказывается, что у тебя под ногами — не фундамент. Просто красиво уложенный картон.
Телефон вибрировал несколько раз. Марина. Потом — Дима. Я не брал трубку.
Потом пришло сообщение от незнакомого номера. Одна строчка:
«Антон, нам надо поговорить. Я знаю о Марине и Диме больше, чем ты думаешь. Это важно».
Я уставился в экран. Перечитал ещё раз. Кто это? Откуда номер? Откуда вообще этот человек знает моё имя?
Я стоял на набережной, мороз наконец добрался до меня и ударил в уши, а в голове крутился один вопрос: что ещё я не знаю?
Я набрал ответ — коротко, без лишних слов: «Кто вы?»
Три точки. Кто-то печатает. Потом:
«Меня зовут Соня. Я работаю с Димой. Приходите завтра в кафе "Причал" на Речной, в двенадцать. Это не шутка».
Соня. Я перебрал в памяти всех, кого знал через Диму — никакой Сони не было. Но что-то в этом сообщении зацепило. Не содержание даже — интонация. Человек писал коротко, без истерики, без лишних слов. Так пишут люди, которым есть что сказать и которые не хотят тратить время.
Я ответил: «Приду».
Ту ночь я провёл у себя в офисе — благо, диван в переговорной никто не убирал, а у меня был ключ от запасного входа. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как гудит кондиционер. Спать не получалось. Перед глазами стояло одно: Марина поправляет Диме шарф. Быстро, привычно, нежно. Вот это движение — оно стоило больше тысячи слов.
Утром я умылся в офисном туалете, выпил кофе из автомата и поехал на Речную.
«Причал» оказался небольшим местом у воды — деревянные столы, большие окна, запах кофе и свежей выпечки. Народу почти никого. За столиком у окна сидела женщина лет тридцати — тёмные короткие волосы, очки в тонкой оправе, руки сложены перед собой. Она посмотрела на меня сразу, как только я вошёл. Значит, знала, как я выгляжу.
Это само по себе было странно.
— Антон? — она не улыбнулась. Просто спросила.
— Соня?
— Садитесь.
Я сел. Она подождала, пока официант примет заказ и уйдёт, потом сложила руки чуть иначе — и в этом жесте читалась нервозность, которую она тщательно скрывала.
— Я работала с Димой в Питере, — начала она без предисловий. — Полтора года. Мы были... не просто коллегами.
Я смотрел на неё.
— Он вам не рассказывал, почему уехал из Питера?
— Сказал: новые возможности, хотел вернуться домой.
Соня усмехнулась — коротко, без веселья.
— Он уехал. Мы были вместе восемь месяцев. Он мне обещал... — она остановилась, поправила очки. — Неважно, что обещал. Важно другое. Он за две недели до расставания переоформил все проекты на себя, выставил меня некомпетентной и уволился раньше, чем скандал стал публичным. Чистый уход. Он умеет это делать.
В кафе было тихо. За окном по набережной шли люди — обычные, со своими обычными жизнями.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я.
— Потому что я знаю, как он работает, — Соня посмотрела мне прямо в глаза. — Он не влюбляется. Он выбирает. Находит человека, через которого можно получить что-то нужное — положение, деньги, связи, жильё. Ваша жена... у неё есть квартира? Не совместная — её?
Я медленно поставил чашку.
У Марины была двухкомнатная квартира на Петровской. Досталась от бабушки. Мы жили в моей, а ту сдавали — деньги шли на общий счёт.
— Её, — сказал я.
Соня кивнула. Без торжества, без злорадства — просто кивнула.
— Он три месяца назад снял квартиру на Садовой?
— Да.
— Договор до марта. Я узнавала. Он не собирается задерживаться в съёмном жилье.
Обратно я ехал в метро. Стоял в вагоне, держался за поручень и думал о том, что ещё неделю назад моя жизнь была понятной и предсказуемой. Может, скучноватой — но понятной. Теперь всё, что казалось твёрдым, оказалось зыбким. И самое страшное было не в том, что Марина изменяла. Страшнее было другое: а она знает, кем на самом деле является Дима? Или он и её обманул — так же аккуратно, так же профессионально?
Я вернулся домой.
Марина была там — сидела за столом с ноутбуком, но явно не работала. Просто смотрела в экран. Когда я вошёл, она захлопнула его и встала.
— Антон...
— Сядь, — сказал я. — Я хочу тебе кое-что рассказать.
Она удивилась — не ожидала такого тона. Не злого. Спокойного.
Я сел напротив. Рассказал всё — про Соню, про Питер, про квартиру на Петровской. Говорил ровно, без нажима. Смотрел на её лицо — как оно менялось. Сначала закрытое, готовое защищаться. Потом растерянное. Потом — что-то другое, чего я не ожидал. Страх.
— Он... говорил про мою квартиру? — тихо спросила она.
— А он говорил?
Она поднялась, отошла к окну. Долго молчала.
— В декабре, — наконец сказала она. — Сказал, что аренда дорогая, что было бы удобнее... — она не договорила. Потёрла висок. — Я тогда подумала, что это просто разговор.
— Просто разговор.
— Антон, я не знала. Про Питер, про эту женщину — я ничего не знала.
— Зато ты знала другое, — я встал. — Ты знала, что он мой друг. И это тебя не остановило.
Она обернулась. Глаза сухие, но в них что-то такое — не жалость к себе, а что-то настоящее, тяжёлое.
— Я знала, — сказала она. — И мне нет оправдания. Я не буду искать.
Вечером я позвонил Диме сам.
Он ответил после второго гудка — слишком быстро для человека с чистой совестью.
— Антон, послушай...
— Не надо, — перебил я. — Я не звоню скандалить. Я звоню сказать тебе одну вещь. Я знаю про Питер. Знаю про Соню. Знаю про договор аренды до марта.
Пауза. Долгая.
— Кто тебе...
— Неважно кто. Важно, что я знаю. И ещё одно, Дима. — Я говорил тихо, почти спокойно, и от этого спокойствия сам себе становился немного страшен. — Если ты подойдёшь к Марине ещё раз — я опубликую всё, что рассказала мне Соня. Включая документы, которые она сохранила. У неё там всё аккуратно сложено, она педантичная женщина.
Блеф? Наполовину. Но Дима не знал, что именно у Сони есть.
— Ты серьёзно? — в его голосе что-то сдвинулось.
— Проверь.
Я нажал отбой.
Прошло три недели
Дима уехал. Не в марте — в феврале. Тихо, без прощаний. Квартиру на Садовой сдал досрочно, судя по объявлению, которое я случайно увидел на сайте аренды.
Соня написала мне коротко: «Он нашёл новое место. Удачи вам».
С Мариной мы пока живём вместе. Не потому что всё хорошо — потому что жизнь сложнее, чем выбор между «остаться» и «уйти». Мы разговариваем. Иногда подолгу, иногда до утра. Это больно — честные разговоры всегда больно. Но это честно.
Я не знаю, что будет дальше.
Знаю только одно: тот человек, который стоял в прихожей с ботинком в руке и не хотел верить очевидному, — его больше нет. Что-то в нём закончилось. А что началось вместо — это я ещё разберу.
Когда-нибудь.
Заявление о разводе мы подали в марте.
Без скандала, без разбитой посуды, без хлопанья дверьми. Просто пришли вдвоём в ЗАГС, взяли бланки, заполнили. Марина писала аккуратно, наклонив голову чуть влево — я знал эту привычку наизусть. Странно замечать такие вещи именно сейчас, именно здесь.
На выходе она сказала:
— Прости меня.
Не в первый раз. Но впервые — без слёз, без надежды на ответ. Просто сказала — и всё.
— Уже, — ответил я.
Неправда. Но когда-нибудь станет правдой. Я в это верю.
Квартиру делить не пришлось — жили в моей. Марина собрала вещи за два дня. Я уходил на это время к матери, чтобы не стоять и не смотреть, как она складывает в коробки семь лет жизни. Когда вернулся, в прихожей пахло её духами — слабо, почти неуловимо. Этот запах держался ещё дня три.
На полке осталась одна чашка — белая, с отколотым краем. Её любимая. Забыла или оставила специально — не знаю. Я не выбросил.
Соне я написал через месяц после развода. Просто поблагодарил. Она ответила коротко: «Держитесь».
Больше мы не общались.
Дима объявился в апреле — прислал голосовое сообщение. Что-то про то, что хочет объясниться, что жалеет, что я был лучшим другом в его жизни. Я прослушал до конца. Потом удалил. Номер заблокировал.
Двадцать восемь лет дружбы. И вот так.
Знаете, что самое странное? Я скучаю по нему. Не по тому, кем он оказался — по тому, кем я его считал. По мальчишке, которого тащил домой со двора, пока у самого кровь шла из разбитой губы. Этот мальчишка был настоящим. Или мне так казалось.
Сейчас июнь. Я сижу на балконе с кофе, смотрю на улицу. Жизнь продолжается — шумно, нагло, без всякого уважения к чужой боли. Машины едут, люди идут, где-то смеётся ребёнок.
Мне тридцать четыре года. Всё впереди — так говорят. Может, и так.
Белая чашка с отколотым краем до сих пор стоит на полке.
Я так и не решил, что с ней делать.