— Ты опять забыла про мамины лекарства? — голос Бориса прорезался сквозь тишину квартиры так неожиданно, что Лида вздрогнула.
Она сидела за столом в гостиной, перед ней лежала стопка распечатанных бланков. Форма заявления на раздел имущества. Перечень совместно нажитого. Буквы расплывались перед глазами, но она старательно выводила свою фамилию в нужной графе.
— Я сказал, ты забыла? — Борис возник в дверном проёме, массивный, с красными пятнами на шее. Такими они становились, когда он начинал закипать.
— Нет, не забыла, — Лида не подняла головы. — В аптеке на Чехова купила. На полке в ванной стоят.
— А почему не на тумбочке? Мама же просила всегда класть на тумбочку!
Лида наконец оторвалась от документов. Посмотрела на мужа долгим взглядом, в котором уже не было ни раздражения, ни обиды. Пустота. Просто пустота.
— Положу, — сказала она ровно.
Борис прошёл на кухню, загремел чайником. Вернулся с кружкой, бросил взгляд на бумаги.
— Что это?
— Договор. По работе, — солгала Лида автоматически. Прикрыла листы ладонью, будто случайно.
Он не стал вчитываться. Никогда особо не интересовался её делами в риелторском агентстве. Главное, чтобы зарплату приносила и чтобы по пятницам всё было готово к маминому приходу.
— Завтра она в восемь приедет, — напомнил Борис. — С тётей Таней, кстати. Вдвоём решили заглянуть пораньше. Так что к половине восьмого чтоб стол был накрыт. И пирог не забудь. Мама вчера звонила, специально просила с творогом.
Лида кивнула. Продолжала заполнять графу о праве собственности на двухкомнатную квартиру по адресу улица Чкалова, дом 15, корпус 2.
— Ты слышишь меня вообще? — Борис повысил голос.
— Слышу.
— Пирог с творогом. К восьми утра.
— Поняла.
Он ещё постоял, явно ожидая большей реакции, но Лида молчала. Тогда Борис развернулся и ушёл в спальню. Хлопнула дверь.
А Лида вернулась к бумагам. Надо было закончить до завтра. До того, как Алла Николаевна в очередной раз обоснуется в их доме на целые выходные. До того, как начнутся привычные указания: «Лидочка, ты шторы когда последний раз стирала? А плинтусы протирала? А в холодильнике у тебя какой-то бардак, я вчера полчаса искала сметану».
Свекровь появилась в их жизни не сразу. Первый год после свадьбы приезжала раз в месяц. Потом раз в две недели. А последние полгода — каждую субботу, как на работу. Ровно в восемь утра звонок в дверь, и на пороге Алла Николаевна с сумкой-тележкой, в которой обязательно лежали какие-нибудь «гостинцы»: три яблока, пакет печенья, иногда замороженные пельмени. Будто делала одолжение.
— Я же не с пустыми руками, — любила повторять она, проходя в квартиру и сразу начиная инспекцию.
Лида сначала терпела. Потом пыталась возражать. Потом просто замолкала, потому что Борис неизменно вставал на сторону матери: «Она же добра желает. Она опытная женщина. Тебе стоит к ней прислушиваться».
Два месяца назад Алла Николаевна объявила, что решила сдавать свою однушку на Текстильщиков. «Зачем мне пустая квартира, когда я могу быть рядом с сыном? Переберусь к вам. Боренька, ты не против? Лидочка, ты же не против?»
Борис, конечно, не был против. Лида промолчала, хотя внутри всё оборвалось. Ещё один человек. Постоянно. Навсегда.
На следующий день она записалась на консультацию к юристу.
Сейчас, заполняя графы, Лида думала о том, как странно устроена жизнь. Восемь лет назад она стояла в белом платье в загсе, смотрела на Бориса и верила, что это навсегда. Он был внимательным, заботливым, дарил цветы просто так. Правда, уже тогда, на третьем свидании, привёл её знакомиться с мамой. И Алла Николаевна весь вечер изучала её оценивающим взглядом, а потом сказала: «Ну что ж, девушка ничего. Главное, чтобы хозяйство вести умела».
Надо было тогда насторожиться. Но Лида была влюблена. И слепа.
Утром в субботу она встала в шесть. Замесила тесто для пирога, пока оно подходило — протерла пыль во всех комнатах, пропылесосила ковры, разложила на столе чистую скатерть. Творог для начинки достала из холодильника заранее, чтобы не был слишком холодным.
В половине восьмого пирог уже стоял на столе, золотистый, ароматный. Лида успела переодеться, накраситься. Хотя зачем — сама не понимала. Привычка, наверное. Или остатки иллюзии, что она хозяйка в этом доме.
Звонок раздался ровно в восемь.
— Лидочка, открывай! — голос Аллы Николаевны был слышен даже через дверь.
Лида открыла. На пороге стояли свекровь и тётя Таня — полная женщина в ярко-синем пуховике, с вечно недовольным выражением лица.
— Ой, мои дорогие, проходите! — Борис выскочил из спальни, расплылся в улыбке. Обнял мать, поцеловал в щёку.
— Боренька, сыночек! — Алла Николаевна прижалась к нему. — Как ты? Не похудел? Лидочка тебя кормит нормально?
— Кормит, мам, кормит.
Они прошли на кухню. Тётя Таня окинула взглядом стол, хмыкнула.
— Пирог испекла? Молодец. Хоть что-то.
Лида стояла у окна, смотрела на заснеженный двор. Во дворе соседка Соня выгуливала свою таксу. Обычное утро. Обычная суббота.
А внутри всё было необычно. Внутри уже приняла решение.
Алла Николаевна сняла пальто, оглядела кухню придирчивым взглядом.
— Лидочка, а почему у тебя на подоконнике цветы такие пыльные? Ты их давно протирала?
— Вчера протирала, — ответила Лида, не оборачиваясь.
— Ну не знаю, не знаю. Мне кажется, ты к хозяйству относишься несерьезно. Боренька, налей нам чаю.
Борис засуетился, достал чашки. Тётя Таня устроилась за столом, отрезала себе кусок пирога.
— М-да, творог какой-то сухой. Лида, ты сахар в начинку добавляла?
— Добавляла.
— Мало добавляла. В следующий раз побольше клади. И изюм неплохо бы. Правда, Алла?
Свекровь кивнула, отпивая чай мелкими глотками.
— Изюм, да. Обязательно. Я Боре в детстве всегда с изюмом пекла, он обожал.
Лида повернулась к ним. Посмотрела на эту картину: свекровь, её подруга, муж, который наливает им чай и улыбается, как будто они главные люди в его жизни. А она, Лида, просто обслуживающий персонал.
— Мне надо в агентство, — сказала она спокойно. — Срочный звонок был, клиент хочет смотреть квартиру.
Борис нахмурился.
— В субботу? Какой клиент?
— Очень важный. Готов брать без торга, но только сегодня может.
— Так это же выходной, — Алла Николаевна поджала губы. — Лидочка, неужели нельзя перенести? Мы же так редко видимся всей семьёй.
Лида взяла сумку.
— Нет, нельзя. Вернусь к вечеру.
— Лида! — Борис повысил голос. — Мы не закончили разговор!
Но она уже надевала куртку в прихожей. Дверь закрылась за ней мягко, без хлопка.
На улице было морозно, снег скрипел под ногами. Лида шла быстро, почти бежала, хотя особо спешить было некуда. Никакого клиента не существовало. Она просто не могла больше находиться в этой квартире, где её мнение ничего не значило, где каждое её действие оценивали и критиковали.
Она дошла до кофейни на углу, заказала капучино. Села у окна. Достала телефон — три пропущенных от Бориса. Не стала перезванивать.
Вместо этого открыла переписку с юристом. «Документы готовы. Можете забрать в понедельник. И ещё — вам нужно открыть отдельный счёт, на который переводить зарплату. Чтобы он не имел доступа к деньгам после подачи заявления».
Лида кивнула сама себе. Отдельный счёт. Да, это разумно.
Она просидела в кофейне больше двух часов. Потом пошла гулять по городу. Зашла в книжный, полистала новинки. Зашла в торговый центр, примерила пару платьев, которые никогда бы не купила раньше — слишком яркие, слишком смелые. Не купила и сейчас, но сам факт примерки казался каким-то маленьким бунтом.
Вечером, когда стемнело, она всё-таки вернулась домой.
В квартире пахло жареным луком и чем-то ещё — наверное, свекровь готовила ужин. Лида разделась, прошла на кухню.
Алла Николаевна стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Тётя Таня сидела за столом, листала журнал. Борис смотрел телевизор в гостиной.
— А, пришла, — свекровь обернулась. — Ну что, продала квартиру своему важному клиенту?
— Показала. Думает.
— Думает... — протянула тётя Таня. — Знаешь, Лида, я вот смотрю на тебя и думаю: вот живёт женщина, муж хороший, квартира нормальная, а всё недовольная. То на работу в субботу убегает, то вид такой, будто весь мир ей должен.
Лида медленно повесила куртку на спинку стула.
— Простите, а вы меня знаете сколько? Месяц? Два?
— Я Аллу знаю двадцать лет. И она мне много про тебя рассказывала. Достаточно, чтобы составить впечатление.
— Таня, ну зачем ты? — Алла Николаевна сделала примирительный жест, но в глазах плясали довольные огоньки. — Давайте без ссор. Лидочка, иди лучше помоги мне с салатом. Надо огурцы порезать.
— Не надо, — сказала Лида тихо.
— Что «не надо»?
— Не надо мне помогать вам. И вообще... — она запнулась, подбирая слова. — Алла Николаевна, вы не собираетесь всё-таки переезжать к нам?
Повисла пауза. Тётя Таня отложила журнал. Борис в гостиной убавил звук телевизора.
— Как это — не собираюсь? — свекровь обернулась, прищурилась. — Я уже договорилась со съёмщиками. С первого марта они въезжают. А я сюда перебираюсь. Мы же обсуждали!
— Вы обсуждали, — поправила Лида. — С Борисом. Меня никто не спрашивал.
— Боренька! — гневно позвала Алла Николаевна. — Ты слышишь, что твоя жена говорит?
Борис появился в дверях кухни, недовольный, раздражённый.
— Лида, какого... Что происходит? Мама переезжает, и всё. Это решённый вопрос.
— Для меня нет, — Лида почувствовала, как внутри что-то окончательно переключилось. Страх ушёл. Остался только холодный расчёт. — Я не хочу, чтобы ваша мама жила с нами постоянно.
Лицо Бориса налилось краской.
— Ты серь... Ты понимаешь, что сейчас сказала?
— Понимаю. Это моя квартира тоже. Половина моя. И я имею право голоса.
Тётя Таня присвистнула.
— Ничего себе. Алла, ты слышишь? Она тебе отказывает в гостеприимстве!
— Я не отказываю в гостеприимстве, — Лида говорила ровно, глядя в глаза свекрови. — Приезжайте на выходные, приходите на праздники. Но жить постоянно... нет. Извините.
Алла Николаевна побледнела. Опустилась на стул.
— Боренька... скажи ей что-нибудь...
Борис шагнул к Лиде. Лицо перекошено, кулаки сжаты.
— Ты совсем обнаглела? Это моя мать! Моя! И если я решил, что она будет жить с нами — она будет жить!
— Нет, — Лида покачала головой. — Не будет.
— Я тебе сейчас... — он занёс было руку, но осёкся. Видимо, вспомнил, что мать и тётя Таня смотрят.
Повисла тишина. Тяжёлая, густая.
— Ты пожалеешь об этом, — процедил Борис сквозь зубы. — Очень пожалеешь.
— Может быть, — Лида пожала плечами. — Но не так сильно, как жалею о последних восьми годах.
Она развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа большую дорожную сумку, начала складывать вещи. Руки двигались быстро, чётко, словно она репетировала этот момент в голове сотни раз.
Борис ворвался следом.
— Ты что делаешь?!
— Уезжаю. Ненадолго. Мне нужно подумать.
— Подумать? О чём тебе думать? — он схватил её за руку, сжал сильно. — Ты никуда не поедешь!
Лида высвободилась, посмотрела ему в глаза холодно и спокойно.
— Отпусти. Сейчас же.
Что-то в её взгляде заставило его отступить. Он стоял посреди спальни, тяжело дыша, а Лида продолжала складывать вещи. Косметика. Документы. Ноутбук.
— Лид... — голос Бориса вдруг изменился, стал просительным. — Ну ты чего? Мы же нормально жили. Что случилось-то?
— Ничего не случилось, — она застегнула сумку. — Просто я устала быть никем в собственном доме. Устала готовить для твоей матери каждые выходные. Устала слушать, что я плохая хозяйка. Устала, понимаешь?
— Но мама же не со зла...
— Твоя мама — хитрая женщина, которая решила сдать свою квартиру и жить за мой счёт. За наш счёт. И ты это прекрасно понимаешь, просто не хочешь признавать.
Она прошла мимо него к выходу. В кухне Алла Николаевна и тётя Таня сидели, притихшие. Лида надела куртку.
— Ключи оставлю у консьержки, — сказала она в пустоту. — В понедельник позвоню насчёт остального.
— Лида, стой! — Борис кинулся за ней, но она уже закрывала дверь.
Спускаясь по лестнице, она слышала, как он кричит что-то вдогонку. Не разбирала слов. Не хотела разбирать.
На улице ударил в лицо морозный воздух. Лида достала телефон, набрала номер подруги Иры.
— Привет. Можно к тебе на пару дней? Объясню потом.
В понедельник Лида пришла в агентство пораньше. Первым делом открыла новый счёт в банке, написала заявление о переводе зарплаты. Потом поехала к юристу, забрала документы.
— Подавать будем на этой неделе? — спросила Марина Викторовна, опытная женщина лет пятидесяти.
— Да. Чем быстрее, тем лучше.
— Хорошо. Только учтите: он попытается вас уговорить вернуться. Все так делают. Обещают измениться.
— Знаю, — Лида кивнула. — Не поведусь.
Борис действительно названивал. Сначала злые сообщения: «Ты больная? Совсем уже? Приезжай и извинись!» Потом нежные: «Солнышко, ну что ты? Давай поговорим спокойно». Потом снова злые.
Лида не отвечала. Просто заблокировала его номер после третьего десятка сообщений.
Через две недели документы на развод были поданы. Ещё через месяц пришла повестка в суд.
Борис появился с адвокатом — молодым самоуверенным парнем, который сразу начал говорить о том, что Лида бросила семью без уважительной причины.
— Моя клиентка, — спокойно ответила Марина Викторовна, — имеет полное право расторгнуть брак. И требует раздела имущества согласно закону: пятьдесят на пятьдесят.
— Но квартиру покупали на деньги моего клиента!
— На совместные деньги супругов. У нас есть все доказательства, что госпожа Лида работала всё время брака и вносила свой вклад в семейный бюджет.
Борис сидел мрачный, сжав челюсти. Рядом с ним, как ни странно, примостилась Алла Николаевна — в чёрном костюме, с видом оскорблённой добродетели.
Суд длился недолго. Судья был краток.
— Брак расторгнуть. Имущество разделить пополам. Квартира подлежит продаже, либо один из супругов выплачивает другому половину рыночной стоимости.
Борис побелел.
— Но у меня нет таких денег!
— Тогда продавайте, — равнодушно ответил судья.
Квартиру продали через три месяца. Лида получила свою половину — два с половиной миллиона. Купила себе маленькую однушку на окраине, светлую, с большими окнами. Без воспоминаний.
Про Бориса она узнала случайно — от общей знакомой.
— Слышала? Он к матери переехал. На Текстильщики. Она так и не сдала свою квартиру в итоге. Теперь живут вдвоём, на его зарплату. Говорят, Алла Николаевна постоянно пилит его: и деньги маленькие, и готовить он не умеет, и в квартире бардак.
— Жалко его? — усмехнулась Лида.
— Нет, — честно ответила знакомая. — Сам виноват.
Лида кивнула. Она тоже не жалела. Каждый получил по заслугам: Борис — мать, которую так хотел осчастливить, Алла Николаевна — сына, которого воспитала удобным и послушным.
А она, Лида, получила свободу. И это было дороже любых квартир.
Сидя вечером на своём новом диване, попивая вино и листая ленту в телефоне, она вдруг подумала: как же хорошо, что решилась. Как хорошо, что не побоялась остаться одна.
Потому что одиночество, оказалось, совсем не страшное. Страшно — жить в семье и чувствовать себя чужой.
За окном падал снег. Где-то там, в другом конце города, Борис, наверное, слушал очередные нотации матери. А здесь, в её маленькой однушке, было тепло и тихо.
И впервые за восемь лет — по-настоящему спокойно.