Знаешь, я до сих пор помню запах того утра. Кофе, который она варила в турке, пригорел. Марина никогда не пережаривала кофе. Она вообще была из тех женщин, у которых всё по полочкам, всё вовремя, всё красиво. А тут стоит у плиты, смотрит в окно, и кофе шипит, убегает на конфорку, а она даже не шевелится. Я тогда подумал: устала просто. Не выспалась. Бывает.
Мне бы тогда спросить. Просто подойти и спросить: «Ты в порядке?» Три слова. Но я схватил тряпку, вытер плиту, поставил новую турку и ушёл в душ. Потому что мне через сорок минут на работу, потому что пробки, потому что отчёт за квартал. Потому что так проще.
Мы с Мариной прожили к тому моменту одиннадцать лет. Сыну Лёшке было девять. Обычная семейная история, ничего особенного. Познакомились на дне рождения общего друга, полгода встречались, расписались, родили пацана. Квартира-двушка на Академической, ипотека, её мама в Туле, мои родители в Воронеже. Всё как у всех. Я работал в логистической компании, она в маркетинговом агентстве. Нормально жили. Не бедно, не богато. На море раз в год ездили, машину поменяли два года назад. Я думал, что у нас всё хорошо. Ну, может, не идеально, но хорошо.
Вот в этом и штука. Когда тебе кажется, что всё нормально, ты перестаёшь смотреть по сторонам. Ты живёшь на автопилоте. Утро, работа, вечер, ужин, телевизор, сон. По выходным иногда в парк с Лёшкой, иногда к друзьям. Марина стала чаще задерживаться на работе, но я не придавал значения. У неё там проект какой-то крупный, клиент капризный, сроки горят. Она рассказывала. Или мне казалось, что рассказывала.
Всё началось с командировки. Точнее, с деловой поездки, как она это назвала.
— Мне нужно в Питер на три дня, — сказала Марина за ужином, не поднимая глаз от тарелки. — Конференция по digital-маркетингу. Шеф сказал, что ехать обязательно.
— Когда? — я жевал котлету и листал телефон.
— В следующий четверг. Вернусь в воскресенье.
— Угу. Лёшку я заберу из школы. Мама твоя не приедет помочь?
— Нет, не надо маму. Справишься сам.
Она это сказала быстро. Слишком быстро. Как будто заранее решила, что маму звать не нужно. Но я и это пропустил мимо ушей.
Потом она ушла в спальню. Я слышал, как она разговаривает по телефону. Тихо, почти шёпотом. Дверь прикрыла. Раньше она никогда не закрывала дверь, когда разговаривала. Ну, если только с подругой Наташкой, когда та в сотый раз жаловалась на своего бывшего. Но тут было что-то другое. Голос был... мягкий. Нет, не так. Осторожный. Как будто она подбирала слова.
Я мыл посуду и слышал обрывки. «Да... конечно... я тоже...» И смех. Тихий, короткий, какой-то девчачий. Марине тридцать четыре, а смеялась она как в двадцать. Знаешь, когда женщина так смеётся, это либо очень хороший день, либо очень опасный звонок.
Я выключил воду. Прислушался. Тишина. Потом шаги, дверь открылась, Марина вышла, телефон уже в кармане домашних штанов.
— Наташка? — спросил я.
— Ага, — кивнула она и прошла мимо меня к холодильнику. Достала йогурт, села за стол.
Всё. Вот и весь разговор. Я вернулся к посуде, она ела йогурт, Лёшка в своей комнате собирал лего. Тихий вечер. Нормальная семья.
Только вот когда я ложился спать, Марина уже лежала спиной ко мне. Не спала, я видел, как мерцал экран телефона под одеялом. Она читала что-то, быстро листала. Я лёг, повернулся к ней, положил руку на плечо. Она чуть дёрнулась. Не отстранилась, нет. Просто... дёрнулась. Как от неожиданности. Потом расслабилась, убрала телефон, сказала «спокойной ночи». И отвернулась.
Я лежал в темноте и слушал, как за окном шумит дождь. Октябрь. Фонарь качался на ветру, и по потолку ползли жёлтые пятна. Марина дышала ровно, уже уснула. Или делала вид. Я не знал. Раньше я всегда знал.
На следующий день на работе я рассказал Серёге. Серёга мой лучший друг с института, мы вместе в одной конторе работаем, он в отделе закупок. Мужик простой, прямой, иногда до грубости. Но честный. С ним можно.
— Да ладно тебе, — Серёга хлопнул меня по плечу в курилке. — Баба на телефоне сидит, ну и что? Они все сидят. Моя вон тикток смотрит до трёх ночи, я уже привык.
— Не, тут другое. Она дверь закрыла.
— И что?
— Она никогда не закрывает дверь.
Серёга затянулся, посмотрел на меня.
— Слушай, Димон. Ты сейчас начнёшь себе голову забивать, потом начнёшь проверять, потом поругаетесь. Оно тебе надо? Может, она подружке секрет рассказывала. Может, тебе подарок на день рождения обсуждала. Тебе когда сорок?
— Через два месяца.
— Ну вот. Может, вечеринку-сюрприз организовывает.
Я усмехнулся. Марина и вечеринка-сюрприз. Она вообще не любила сюрпризы. Она любила планы. Чёткие, расписанные, с датами и пунктами. Она даже отпуск планировала за полгода, с таблицей в экселе, с резервными вариантами.
— Может, и подарок, — сказал я и затушил сигарету.
Но в животе что-то скребло. Такое знаешь, не мысль даже, а ощущение. Как будто ты забыл выключить утюг и уехал на работу. Вроде всё нормально, а внутри ноет.
Четверг наступил быстро. Марина собирала чемодан в среду вечером. Я зашёл в спальню, она складывала вещи на кровати. И вот тут мне стало не по себе. Потому что среди обычных рабочих вещей... ну, блузки, брюки, пиджак... лежал комплект белья, который я видел первый раз в жизни. Чёрный, кружевной, тонкий. Не то чтобы вульгарный, нет. Красивый. Дорогой. Но абсолютно не деловой.
— Это что? — я кивнул на бельё.
Марина даже не покраснела. Спокойно взяла, убрала в чемодан.
— Новый комплект. На распродаже взяла.
— Зачем? В командировку?
— Дима, ну что за допрос? Я женщина, я хочу красивое бельё. Для себя. Тебе не приходило в голову, что женщины покупают бельё для себя, а не для кого-то?
Она сказала это ровно, без раздражения. Даже с улыбкой. Убедительно. И я кивнул. Потому что ну а что тут скажешь? Да, женщины покупают бельё для себя. Да, я параноик. Да, мне нужно успокоиться.
Но знаешь что? Она ни разу за одиннадцать лет не покупала себе кружевное бельё просто так. Ни разу. Она носила простое, хлопковое, удобное. Она мне сама когда-то говорила: «Я не понимаю этих кружев, они колются и стоят как крыло от самолёта». Это были её слова. Я их помнил. А она, видимо, забыла, что говорила.
Утром в четверг я отвёз её на вокзал. «Сапсан» до Питера, билет в бизнес-классе. Она сказала, что компания оплатила. Я не стал проверять.
— Позвоню, когда доеду, — она чмокнула меня в щёку, подхватила чемодан и пошла к поезду. Быстро. Не оглянулась. Раньше она всегда оглядывалась. Даже когда мы ругались, даже когда утром поцапались из-за ерунды, она всё равно оборачивалась на входе в метро и махала рукой.
А тут нет. Ушла. Двери закрылись.
Я сидел в машине на парковке минут десять. Просто сидел. Мотор работал, печка дула тёплым воздухом, на лобовом стекле собирались капли. Октябрь, мокрый, серый, промозглый. Радио бубнило что-то про пробки на Третьем кольце. Я смотрел на двери вокзала и пытался понять, что не так.
Всё было не так. И при этом ничего конкретного. Ни одного доказательства. Ни одной причины для подозрений. Ну бельё. Ну телефон. Ну не оглянулась. И что? Это же не доказательства. Это просто... ощущения. Кошки на душе скребут, а ты не знаешь, откуда они взялись.
Я поехал на работу. День прошёл как в тумане. Марина позвонила в два часа, сказала, что доехала, заселилась в гостиницу, вечером первое мероприятие. Голос обычный, спокойный. Я спросил, как номер, она сказала — нормальный, стандартный, вид на двор. Попрощались. Ничего подозрительного.
Лёшку я забрал из школы, мы поужинали пельменями, он рассказал про урок физкультуры, про то, как Васька Петров свалился с каната и все смеялись. Нормальный вечер. Я уложил его спать, сел на кухне.
И вот тут начался ад.
Я залез в ноутбук Марины. Она оставила его дома, рабочий взяла с собой. Этот был домашний, старенький, мы на нём фильмы иногда смотрели. Пароль я знал, она не скрывала. Или ей казалось, что скрывать нечего.
Браузер. История. Я себя в тот момент ненавидел. Честно. Сидел и ненавидел. Потому что это низко, это подло, это нарушение доверия. Всё это я понимал. Но руки сами открывали вкладки.
Ничего особенного. Рецепты, маркетплейс, рабочие сайты. Потом наткнулся на вкладку с бронированием. Гостиница в Питере. «Гранд Отель Европа». Номер люкс. На две ночи. С пятницы по воскресенье.
Подожди. Она же сказала, что конференция с четверга по воскресенье. Компания оплатила. А бронь в этом отеле только с пятницы. И это «Гранд Отель Европа», номер люкс. Это не командировочная гостиница. Это отель для... ну, ты понимаешь. Для особых случаев. Для тех, кто хочет красиво. Дорого.
Я посмотрел на имя в бронировании. Не её. Бронь была на имя «Кирилл Андреевич Воронов». Мужское имя. Чужое имя.
Руки тряслись. Реально тряслись, как у старика. Я закрыл ноутбук, встал, включил чайник. Чайник зашумел, вода забулькала. Я стоял и смотрел, как пар поднимается к потолку. И думал: может, это коллега. Может, это клиент. Может, компания забронировала через сотрудника. Мало ли. Тысяча объяснений.
Но я уже знал. Где-то внутри, в том месте, где живут вещи, которые ты не хочешь признавать, я уже знал. Эта история про измену начиналась не сейчас. Она началась давно. А я просто не хотел видеть.
Кофе остыл. Я так и не сделал ни глотка. Сидел за кухонным столом, на часах двенадцать ночи, в квартире тишина, только Лёшка сопит за стенкой. И я понял, что не знаю, что делать. Вообще. Совсем. Позвонить ей? И сказать что? «Я залез в твой ноутбук и нашёл бронь на чужое имя»? Тогда я предатель, который шарится по чужим вещам. Промолчать? Тогда я дурак, который делает вид, что ничего не происходит. Поехать в Питер? Устроить сцену? Я представил себе эту картину и стало тошно.
Телефон зазвонил. Марина. На экране её фотография, она смеётся, волосы развеваются, это мы снимали на море в прошлом году. Красивая. Моя. Или уже нет.
— Алло?
— Привет, ты ещё не спишь? — голос бодрый, немного шумно на фоне. Как будто она в ресторане.
— Нет. Сидел, работал. Ты где?
— Мы после конференции с коллегами в кафе зашли. Тут классно, прям на набережной. Завтра ещё целый день программы.
— С кем ты?
Пауза. Секунда. Полторы.
— С Олей из отдела и с ребятами из питерского филиала. А что?
— Да ничего. Просто спросил.
— Дим, у тебя голос странный. Всё нормально?
— Да, всё отлично. Лёшка уснул, мы пельмени поели.
— Молодцы, — она засмеялась. — Ладно, я побегу. Целую. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она повесила трубку. Я сидел и слушал гудки. «С Олей из отдела». Оля. Я знал Олю, видел пару раз на корпоративах. Полная, добродушная женщина лет пятидесяти, с Мариной дружила. Если Оля рядом, значит, всё в порядке? Или Оля прикрытие? Или Оля не знает? Или Оля знает и покрывает?
Голова раскалывалась. Я выпил таблетку, лёг. Не спал до четырёх утра. Ворочался, смотрел в потолок. Тот же фонарь, те же пятна. Только рядом пусто. Её подушка пахла шампунем, каким-то новым, ягодным. Раньше она пользовалась обычным, аптечным, от перхоти. А тут ягодный. Красивый запах. Для кого?
Утром я позвонил Серёге.
— Ну ты даёшь, — сказал он после того, как я всё вывалил. — Ноутбук полез шерстить. Это ж...
— Я знаю. Но ты послушай. «Гранд Отель Европа». На имя какого-то Кирилла. Люкс. Серёг, это же не командировочный уровень.
Серёга молчал. Долго. Я слышал, как он чиркает зажигалкой, затягивается.
— Слушай, — наконец сказал он. — Я не хочу тебя накручивать. Но и врать не буду. Это... похоже. Не факт. Но похоже.
— И что мне делать?
— А я откуда знаю? Я три раза женился, три раза развёлся. Какой из меня советчик?
— Ты мой друг. Больше мне не с кем.
Он вздохнул.
— Ну, варианта два. Либо ты с ней разговариваешь прямо. Либо ты проверяешь. Третий вариант, забить, но ты уже не забьёшь, я тебя знаю.
Он был прав. Я уже не мог забить. Это как зуб, который ноет. Ты можешь терпеть день, два, неделю. Но в какой-то момент боль становится сильнее гордости, сильнее страха. И ты идёшь к врачу. Или к ней.
Пятница тянулась бесконечно. Я на работе сидел как робот, отвечал на письма, ходил на совещания, кивал. Ничего не слышал. В голове крутилось одно: «Гранд Отель Европа». Кирилл Андреевич Воронов. Кто он? Откуда он? Как давно?
В обед я не выдержал. Загуглил имя. Кирилл Воронов. Маркетолог. Директор по развитию в крупном агентстве. Московский офис, питерский филиал. Красивый, чёрт побери. Фотография на сайте компании: тёмные волосы, уверенная улыбка, дорогой пиджак. Сорок один год. Женат. Двое детей.
Женат. Двое детей. У него тоже семья. У него тоже кто-то дома ждёт. И они вдвоём, в люксе, на Невском, пока я ем пельмени с Лёшкой и стираю её полотенца.
Меня накрыло. Прямо на рабочем месте. Встал, вышел в туалет, закрыл кабинку. Стоял, упёршись лбом в холодную стену, и дышал. Просто дышал. Минуту. Две. Пять. Вот так вот из жизни всё и вылетает. Одним днём. Одной бронью в чужом ноутбуке.
Серёга нашёл меня в курилке. Молча сел рядом. Протянул сигарету. Я не курил уже три года, бросил, когда Лёшка попросил. Сын сказал: «Пап, ты воняешь, не кури больше». И я бросил. А тут взял сигарету, затянулся, закашлялся. Серёга похлопал по спине.
— Нашёл его? — спросил тихо.
Я кивнул.
— И?
— Маркетолог. Директор. Красивый. Женат.
— Ёлки...
Мы сидели молча. Дождь стучал по козырьку над крыльцом. Мимо прошла Ленка из бухгалтерии, посмотрела на нас, хотела что-то сказать, но увидела мое лицо и прошла мимо.
— Я поеду в Питер, — сказал я.
— Дим, не дури. Ну приедешь, и что? Завалишься в отель, устроишь сцену? Это в кино красиво, а в жизни...
— А в жизни что?
— В жизни ты потом будешь выглядеть как психопат, а она будет жертвой. Поверь моему опыту. Вторая жена мне такой спектакль устроила в ресторане, что я до сих пор туда зайти не могу.
— Я не буду устраивать сцену.
— А что будешь?
Я не знал. Честно, не знал. Просто чувствовал, что сидеть и ждать не могу. Что если просижу ещё один вечер на этой кухне, с этими пельменями, с этим фонарём за окном, я сойду с ума.
— Лёшку оставишь с кем?
— Попрошу соседку Ирину Павловну. Она бабушка, одинокая. Лёшка у неё иногда сидит, когда мы оба на работе задерживались.
Серёга покачал головой.
— Я с тобой поеду.
— Зачем?
— Затем, что ты дров наломаешь. А я буду... ну, как тормоз. Чтоб ты не натворил чего.
Я посмотрел на него. Серёга, громкий, лысый, с пивным животом и вечной щетиной, смотрел на меня серьёзно. Без шуток, без подколок. Друг. Настоящий друг, из жизни, не из интернета.
— Ладно, — сказал я. — Поехали.
Мы купили билеты на вечерний «Сапсан». Я позвонил Ирине Павловне, она согласилась. Забрал Лёшку из школы, завёз к ней, объяснил, что срочная рабочая поездка.
— Пап, а мама когда приедет? — спросил Лёшка на пороге.
— В воскресенье, зай. Мы оба в воскресенье будем.
— А ты куда?
— По работе надо смотаться. Ирина Павловна тебе блинов напечёт, да? — я посмотрел на соседку, она закивала.
— С вареньем? — оживился Лёшка.
— С вареньем, с вареньем, — засмеялась Ирина Павловна. — Иди, Дима, не переживай.
Я обнял сына. Крепко. Он пах школой, мелками и чем-то сладким. Девять лет. Маленький человек, который не знает, что его мир, может быть, рушится. А может, и нет. Может, я еду в Питер зря. Может, всё это паранойя, и Марина действительно на конференции, и Кирилл Воронов просто забронировал номер для рабочей встречи, и бельё она купила для себя, и шампунь поменяла просто так.
Может быть.
Поезд тронулся в семь вечера. За окном мелькали огни, потом пригород, потом темнота. Серёга достал из пакета два пива.
— Будешь?
— Давай.
Мы пили молча. Вагон покачивался, колёса стучали. Напротив сидела пожилая пара, женщина дремала на плече у мужа. Он читал газету, свободной рукой придерживал её за локоть, чтобы не сползла. Так просто. Так естественно. Я отвернулся к окну.
— Димон, — Серёга отхлебнул пива. — Ты подумай всё-таки. Допустим, ты приедешь, и это правда. Что дальше?
— Не знаю.
— Вот. В этом проблема. Ты едешь, не зная, что будешь делать. Это как выйти в дождь без зонта. Промокнешь, и толку ноль.
— А что, у тебя был зонт, когда ты свою вторую застукал?
Серёга хмыкнул.
— Нет. Я вообще босиком был. В переносном смысле. Ворвался к ней на работу, орал, швырял вещи. Охрана прибежала. Позор полный. А она потом месяц ходила с глазами жертвы, все её жалели, а я был злодей.
— И чем кончилось?
— Развелись. Через полгода. Тихо, по суду. Она квартиру забрала, я в однушку переехал. Полтора года жрал себя поедом.
— А потом?
— А потом женился в третий раз. На Светке. Ты знаешь, чем это кончилось.
Я знал. Светка ушла от Серёги через два года, потому что он ей не доверял. Проверял телефон, контролировал каждый шаг, звонил по десять раз в день. После истории с бывшей он стал параноиком. И убил новые отношения своей же паранойей. Такая вот семейная история. По кругу.
— Я не хочу как ты, — сказал я тихо.
— А как хочешь?
— Хочу знать правду. Просто правду. А потом решу.
— Ну, — Серёга смял банку, — тогда давай аккуратно. Без сцен, без криков. Пришёл, увидел, понял. А потом домой.
Мы приехали в Питер в одиннадцать. Город встретил мокрым ветром с Невы, блестящими тротуарами, огнями витрин. Красивый город. Романтичный. Для других.
Серёга забронировал номер в дешёвой гостинице на Лиговке. Два одноместных койкоместа, общий душ, запах хлорки и стирального порошка. Легли спать. Серёга захрапел через пять минут. Я лежал с открытыми глазами. За стеной кто-то смотрел телевизор, бубнили голоса, смеялись. Стены тонкие, как в больнице.
Я думал о Марине. О том, как мы познакомились. Она стояла на балконе у Мишки, день рождения был летом, июнь, тёплый вечер. Она курила тонкую сигарету и смотрела на закат. Платье в цветочек, волосы собраны в хвост, загорелые плечи. Я вышел на балкон, потому что в комнате было душно. Встал рядом. Она посмотрела на меня и сказала: «Красиво, да?» Про закат. А я подумал, что это она про себя. И ответил: «Очень». Она засмеялась. Тем самым смехом, который я услышал через стену на кухне. Девчачьим, лёгким. Тогда он был для меня.
Интересно, когда он перестал быть для меня? Когда именно? Был какой-то конкретный день, момент, слово? Или это как вода точит камень, незаметно, по капле, пока не образуется дыра?
Я уснул только под утро. Проснулся от того, что Серёга тряс меня за плечо.
— Вставай, Димон. Восемь часов. Пошли, кофе выпьем. Нам нужен план...
У меня не было плана. Было только адрес «Гранд Отеля Европа» и имя человека, который, возможно, спал сейчас рядом с моей женой.
Мы вышли на улицу. Питер с утра был другим. Серый, сырой, с низким небом, которое давило на голову. Нашли кафе за углом, заказали кофе и яичницу. Серёга ел молча, смотрел на меня.
— Ну и как ты собираешься? — наконец спросил он. — Зайти в отель и спросить: «Извините, в каком номере моя жена спит с чужим мужиком?»
— Нет, конечно.
— А как?
— Не знаю. Подожду у входа. Увижу. Пойму.
— Ты можешь простоять весь день и ничего не увидеть.
— Значит, простою.
Серёга вздохнул, доел яичницу, вытер рот салфеткой.
— Ладно. Поехали.
«Гранд Отель Европа» на Михайловской улице. Огромный, пафосный, с портье в ливрее у входа. Мы стояли через дорогу, у кофейни с панорамным окном. Я взял латте и сел за столик у стекла. Отсюда был виден главный вход отеля. Серёга сел напротив.
— Как в детективе, блин, — пробормотал он.
Было десять утра. Люди входили и выходили. Туристы с чемоданами, бизнесмены в костюмах, женщина с маленькой собачкой. Мы сидели, пили кофе, я таращился на каждого, кто выходил из дверей.
В одиннадцать сорок я увидел её.
Марина вышла из отеля. В новом пальто, которого я раньше не видел. Бежевое, приталенное, длинное. Волосы распущены, она обычно собирала их на работу, а тут распустила. Выглядела... как чужая женщина. Красивая, ухоженная, лёгкая. Как будто ей двадцать пять и никакого мужа, никакого сына, никакой ипотеки. Она улыбалась. Не мне. Не в телефон. Она улыбалась мужчине, который шёл рядом.
Высокий. Тёмные волосы. Дорогое пальто. Он. Кирилл Андреевич Воронов, маркетолог, женатый отец двоих детей. Он что-то ей говорил, она смеялась. Он положил руку ей на спину, направляя. Она не убрала. Они пошли по улице. Не взявшись за руки, нет. Но рядом. Слишком рядом для коллег.
Я встал. Серёга схватил меня за рукав.
— Сядь.
— Серёг...
— Сядь, я сказал. Дыши. Смотри. Думай.
Я сел. Руки дрожали. Кофе расплескался на стол.
Они шли по Михайловской в сторону Невского. Я смотрел, как они удаляются. Два силуэта. Бежевое пальто, тёмное пальто. Она рядом с ним казалась другой. Моложе. Счастливее.
Вот тебе и деловая поездка. Вот тебе и конференция. Вот тебе и Оля из отдела...
Серёга не говорил ничего. Просто сидел рядом. Иногда этого достаточно. Иногда просто человек рядом, молчащий, который не лезет с советами, не лезет с «я же говорил», это лучшее, что может быть.
Мы просидели в кофейне ещё час. Я выпил три чашки кофе и ничего не чувствовал. Ни вкуса, ни тепла. Только холод внутри. Такой, знаешь, ледяной, тяжёлый, от которого хочется свернуться калачиком и не двигаться.
Потом я встал и сказал:
— Пойдём.
— Куда?
— Обратно. На вокзал. Домой.
Серёга удивился.
— Ты не пойдёшь к ней?
— Нет.
— Не будешь разговаривать?
— Не сейчас. Не здесь. Не при нём.
Серёга посмотрел на меня долго, потом кивнул.
— Правильно. Поехали.
Обратный «Сапсан» был полупустой. Суббота, середина дня. Мы сидели у окна, за стеклом мелькала Россия. Поля, перелески, деревни с покосившимися заборами. Серёга молчал. Я молчал. Телефон лежал в кармане, экраном вниз. Я не хотел видеть её звонки. Её сообщения. Её «доброе утро» с поцелуйчиком, которое она присылала каждое утро, даже из Питера, даже от него.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказал я где-то под Тверью.
— Что?
— Что она выглядела счастливой. По-настоящему. Я не видел её такой... лет пять, наверное. Может, больше.
Серёга не ответил. Просто положил руку мне на плечо и так и держал до самой Москвы.
Я забрал Лёшку от Ирины Павловны. Сын бросился мне на шею, от него пахло блинами и вареньем. Пришли домой. Квартира без Марины была как коробка без содержимого. Те же стены, та же мебель, но пустая. Я сел на кухне. На столе стояла её чашка, голубая, с надписью «Лучшая мама». Лёшка подарил на восьмое марта. Я взял чашку, повертел в руках. Поставил обратно.
Марина позвонила вечером. Голос весёлый, немного уставший.
— Привет! Как вы там?
— Нормально. Блины ели у Ирины Павловны.
— Ой, здорово. Лёшка доволен?
— Да. Ты когда завтра приезжаешь?
— Вечерний поезд, буду к десяти. Встретишь?
— Встречу.
— Дим... — пауза. — Спасибо, что отпустил. Мне тут было очень полезно. Много контактов завязала, идей набралась. Прям заряд энергии.
— Рад за тебя.
— Ты какой-то... холодный.
— Устал просто. Всё нормально.
— Ладно. Люблю. Целую.
— Угу.
Я положил трубку и понял, что не сказал «люблю» в ответ. Впервые за одиннадцать лет. Она не заметила. Или сделала вид.
Ночь я снова не спал. Ворочался, вставал пить воду, садился на кухне, снова ложился. В голове прокручивались картинки. Как они идут по Михайловской. Его рука на её спине. Её распущенные волосы. Новое пальто. Новое бельё. Новый шампунь. Новый смех.
Когда всё это началось? Месяц назад? Три? Полгода? Я стал вспоминать. Летом мы были на море, в Анталье. Она много сидела в телефоне. Я думал, что это рабочие чаты. На пляже она отходила куда-то звонить. Я лежал на шезлонге и загорал. Лёшка строил замок из песка. Море шумело. Всё было нормально.
В августе она стала ходить в спортзал. Три раза в неделю. Раньше не ходила, говорила, что лень. А тут вдруг загорелась. Похудела, подтянулась. Я даже похвалил: «Ты отлично выглядишь». Она улыбнулась и ничего не ответила. Я был доволен, что жена следит за собой. Какой же я идиот.
В сентябре она поменяла парфюм. Раньше носила лёгкий, цветочный, годами один и тот же. А тут что-то тёрпкое, сладковатое. Я спросил: «Новые духи?» Она сказала: «Да, подруга подарила. Нравится?» Мне не нравилось. Но я сказал: «Да, ничего». Потому что так проще. Всё время так проще.
Все знаки были. Все до единого. Классические, из учебника. Спортзал, новое бельё, новый парфюм, телефон под подушкой, закрытая дверь, поздние возвращения, командировка. Банально. Пошло даже. Как в дешёвом сериале про отношения. Только это был не сериал. Это была моя жизнь.
Я лежал и думал: как я буду смотреть ей в глаза завтра? Что я скажу? И скажу ли вообще?
Утром в воскресенье я отвёз Лёшку в парк. Мы гуляли, кормили уток, ели мороженое, хотя октябрь и холодно. Лёшка болтал про школу, про друга Ваню, про то, что хочет собаку. Я кивал, улыбался, отвечал на вопросы. А внутри было пусто. Как в выпотрошенной рыбе. Оболочка есть, а внутренностей нет.
— Пап, ты грустный? — спросил Лёшка, когда мы сели на лавочку.
— Нет, зай. Просто задумался.
— О чём?
— О работе.
— Ты всегда о работе думаешь, — сказал он серьёзно. — Надо иногда о хорошем думать.
Я обнял его. Крепко-крепко. Он засмеялся, сказал: «Пааап, ты меня раздавишь». Девять лет. Мудрее меня в свои девять.
Вечером я поехал на вокзал. Стоял на перроне, ждал «Сапсан». Народ суетился, кто-то встречал с цветами, кто-то с табличками. Нормальная воскресная суета. Поезд прибыл. Двери открылись. Люди потекли наружу.
Марина вышла. Чемодан, сумка через плечо, то самое бежевое пальто. Увидела меня, улыбнулась. Подошла, поцеловала в губы. Губы тёплые, мягкие. Пахла тем самым тёрпким парфюмом. И ещё чем-то. Чужим.
— Привет, — сказала она. — Соскучилась.
— Привет.
— Поехали домой? Я так устала.
— Поехали.
Мы шли по перрону, она держала меня под руку. Как раньше. Как всегда. Как будто ничего не произошло. Потому что для неё ничего и не произошло. Она не знала, что я видел. Она не знала, что я знаю.
В машине она рассказывала про конференцию. Про спикеров, про кофе-брейки, про Олю, которая напилась на банкете и танцевала на столе. Про то, как классно было в Питере, как красиво, как она давно не была. Рассказывала легко, естественно, с деталями. Либо она великая актриса, либо у неё нет совести. Либо и то, и другое.
Я слушал и кивал. Вёл машину. Дождь стучал по крыше. Дворники скрипели. Москва светилась огнями, мокрая, усталая, как и я.
Дома Лёшка бросился к ней.
— Мама, мама! Я ел блины у Ирины Павловны! С вареньем!
— Ого, какой молодец! — она подхватила его, закружила. Он смеялся.
Я стоял в прихожей и смотрел. Мать и сын. Моя семья. Или то, что от неё осталось.
Вечер прошёл в обычном режиме. Ужин, Лёшка рассказывал маме про уток в парке, Марина разбирала чемодан. Я заметил, что кружевное бельё было на дне, под другими вещами. Спрятанное. Я отвернулся.
Ночью она легла рядом, повернулась ко мне.
— Дим, обними меня.
Я обнял. Автоматически. Как обнимал тысячу раз. Она прижалась, положила голову мне на грудь.
— Мне так хорошо с тобой, — прошептала она.
Я молчал. Смотрел в потолок. Тот же фонарь. Те же пятна. И пропасть между нами, которую она не видела, а я чувствовал каждой клеткой тела.
Она уснула быстро. А я лежал и думал. И понимал, что долго так не выдержу. Что-то должно было случиться. Либо я заговорю, либо сломаюсь. Третьего не дано.
Неделя прошла. Две. Три. Я молчал. Ходил на работу, играл с Лёшкой, ужинал с Мариной, ложился в общую кровать. Жил. Или делал вид, что живу. Кошки на душе скребли так, что хотелось выть. Но я молчал.
А она... она стала другой. Нет, не хуже. Лучше. Она стала нежнее, внимательнее. Готовила мои любимые блюда, спрашивала, как дела на работе, предлагала в кино сходить. Как будто ездка в Питер зарядила её. Как будто она получила что-то, чего ей не хватало, и теперь могла щедро раздавать остатки.
Знаешь, что самое мерзкое в такой ситуации? Не сама измена. Измена, это как удар. Больно, но понятно. А вот когда после этого человек приходит домой и любит тебя ещё лучше, чем раньше... это как яд в мёде. Ты пьёшь, и тебе сладко, и тебе хорошо, но ты знаешь, что это отравлено.
Серёга звонил каждый день. Спрашивал: «Ну как? Поговорил?» Я каждый день отвечал: «Нет. Завтра». Завтра не наступало. Я боялся. Не ссоры боялся, не скандала. Я боялся, что она скажет: «Да. Было». И тогда всё, что я строил одиннадцать лет, рассыплется, как песочный замок Лёшки на пляже в Анталье.
Или ещё хуже. Что она скажет: «Да. И он мне дорог». И тогда... а что тогда? Развод? Раздел имущества? Лёшку по выходным? Чётные дни у папы, нечётные у мамы? Новая квартира, новая жизнь, алименты, одинокие вечера с пивом и телевизором? Я видел, как Серёга так живёт. Три развода. Пустая однушка. По пятницам пиво с друзьями. По субботам пылесос и стирка. По воскресеньям тоска.
Нет. Я не хотел так. Но и так, как сейчас, я тоже не мог.
Разговор случился в ноябре. Первый снег, белый, мокрый, он таял, не долетая до земли, но всё равно ощущение было, что мир обновляется. Лёшка уехал на осенние каникулы к бабушке в Тулу, к маме Марины. Мы остались вдвоём.
Был пятничный вечер. Марина приготовила пасту, открыла вино. Свечи зажгла. Я сидел за столом и смотрел на неё. Она красивая. Правда красивая. Тридцать четыре, но выглядит на двадцать восемь. Особенно сейчас, после спортзала, после нового стиля, после... него.
— За нас, — она подняла бокал.
Я поднял свой. Посмотрел на красное вино сквозь свет свечей. Отпил.
— Марин.
— М?
— Мне нужно с тобой поговорить.
Она поставила бокал. Медленно. Аккуратно.
— О чём?
— О Питере.
Тишина. Такая, знаешь, когда слышно, как тикают часы на стене. Тик-так, тик-так. Свечи потрескивали. За окном шуршал мокрый снег.
— Что о Питере? — она спросила ровным голосом. Но я видел, как её пальцы сжали салфетку.
— Кто такой Кирилл Воронов?
Вот тут она побледнела. Реально. Не как в книжках пишут, а по-настоящему. Цвет ушёл из лица, губы стали сероватыми. Она открыла рот, закрыла. Открыла снова.
— Откуда ты...
— Неважно. Кто он?
— Дима, я могу объяснить.
— Я не прошу объяснять. Я прошу ответить. Кто он?
Она смотрела на меня. Глаза блестели. Свечи отражались в них, два маленьких огонька.
— Он... мы работали вместе. Над проектом. Полгода назад. Он из другого агентства, мы пересеклись на тендере.
— И?
— И... — она опустила глаза. — Дима, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что у нас роман.
— А у вас не роман?
Пауза. Долгая. Она теребила салфетку, рвала её на мелкие клочки. Белые хлопья падали на тёмную скатерть.
— У нас было... — она подбирала слова, как будто шла по минному полю. — Мы сблизились. Но это не то, что...
— Марина. Я был в Питере. Я видел вас.
Тишина. Полная. Мёртвая. Даже часы, казалось, перестали тикать.
— Ты... что?
— Я приезжал. В субботу. Видел, как вы вышли из «Гранд Отеля Европа». Вместе. Он держал руку у тебя на спине. Ты смеялась.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Дима...
— Не плачь. Пожалуйста. Просто скажи правду.
Она убрала руки. Лицо мокрое, тушь потекла. Некрасиво. По-человечески.
— Да, — сказала она. — Да. У нас... было. Несколько месяцев.
Вот. Вот оно. Слово, которое я боялся услышать. «Было». Не «есть», а «было». Но какая разница? Было, есть, будет. Факт остаётся фактом.
— Несколько месяцев, — повторил я. — Это сколько? Два? Три? С лета?
— С июля.
С июля. Анталья. Телефон на пляже. Звонки за углом. Всё сходилось.
— Ты врала мне четыре месяца.
— Дима, я не хотела...
— Не хотела что? Врать? Или попасться?
Она вздрогнула, как от пощёчины. Я не кричал. Я говорил спокойно. Тише, чем обычно. И от этой тишины ей было, кажется, страшнее, чем от крика.
— Я не хотела, чтобы так получилось. Это... само как-то. Мы работали, общались, он был внимательный, слушал...
— А я не слушал?
— Ты... — она запнулась. — Дима, ты хороший муж. Правда. Ты добрый, надёжный, ты прекрасный отец. Но ты... ты меня не видишь. Уже давно. Ты смотришь сквозь меня. Мы живём рядом, но как соседи. Утро, вечер, выходные, и всё по кругу. Ты даже не заметил, что я похудела на шесть кило.
— Я заметил.
— Через месяц. Через месяц заметил. А он заметил в первый день.
Он. Опять он. Кирилл. Чужой мужик, который заметил то, что я пропустил.
— И что? Это оправдание?
— Нет. Нет, это не оправдание. Я не оправдываюсь. Я пытаюсь объяснить.
— А мне не нужны объяснения. Мне нужен ответ на один вопрос.
— Какой?
— Ты его любишь?
Она замерла. Свеча догорела, фитиль задымился, запахло воском. Вторая свеча ещё горела, бросая на стену длинные тени. Марина сидела напротив, и тень от неё дрожала на стене, как будто тоже ждала ответа.
— Я... не знаю, — сказала она наконец. — Мне с ним хорошо. Легко. Он видит меня. Но любовь ли это... я не знаю.
— А меня? Ты меня любишь?
— Дима... — голос сломался. — Конечно, я тебя люблю. Ты мой муж. Ты отец моего ребёнка. Мы одиннадцать лет вместе.
— Это не ответ. «Ты мой муж», это не «я тебя люблю». Это «ты моя привычка».
Она заплакала. По-настоящему, навзрыд. Я сидел и смотрел. Вино в бокалах стояло нетронутое. Паста остывала. Свеча догорела до конца, и стало темнее. Я не встал включить свет. Так было проще. В темноте.
— Что ты хочешь? — спросила она сквозь слёзы.
— Что я хочу? Я хочу, чтобы этого не было. Чтобы ты не ехала в этот Питер, не ложилась с ним в этот люкс, не покупала это бельё. Я хочу вернуть время назад. Но это невозможно.
— Прости меня. Пожалуйста.
— Прощение... — я покрутил бокал. — Это не так просто, Марин. Это не кнопка, которую нажал, и всё.
— Я знаю. Но я готова. Я... я завершу это. Уже завершила, на самом деле. В Питере. Это была последняя встреча. Я ему сказала, что больше не могу. Что у меня семья, что я не хочу так жить.
— Ты уверена? Или это потому, что я спалил?
— Нет. Это было до... до того, как я узнала, что ты знаешь. Дима, я ехала в Питер, чтобы закончить. Правда. Можешь мне не верить, но это так.
Я не верил. Или не хотел верить, потому что верить значило бы простить, а простить я не был готов. Или хотел верить, потому что верить значило бы, что не всё потеряно, а отпускать я тоже не был готов.
Мы сидели на кухне до трёх ночи. Она говорила. Я слушал. Иногда спрашивал. Она отвечала. Без истерик, без оправданий. Честно. Или мне казалось, что честно. Я уже не знал, где правда, а где ещё одна красиво сконструированная ложь.
Она рассказала, как они познакомились. Тендер, общий проект, совместные созвоны. Потом обед, потом кофе, потом... Банально. Как тысяча историй про измену на форумах, где я теперь, наверное, буду зависать ночами. «Жена изменила, что делать?» «Как простить измену?» «Жизнь после развода». Вот это всё.
— Он знает, что ты замужем?
— Да. С самого начала.
— И ему нормально?
— Дима, у него тоже семья. Жена, двое детей. Он тоже... не планировал. Мы оба не планировали. Просто так вышло.
«Просто так вышло». Три слова, за которыми, если вдуматься, прячется полное отсутствие ответственности. Ничего не бывает «просто так». Каждый шаг, каждый выбор, каждый «случайный» обед и каждый «невинный» кофе вели к этому. По капле. По шагу. Пока не оказалось, что идти назад некуда.
— Его жена знает?
— Нет. Насколько я знаю, нет.
— Значит, она сейчас сидит дома, как я, и думает, что всё нормально.
Марина промолчала. Что тут скажешь.
Я встал, подошёл к окну. Снег уже не шёл, но на подоконнике с внешней стороны белела тонкая полоска. Первый снег. Лёшка любит первый снег, всегда радуется, тянет гулять. Я подумал: а каково ему будет, если мы разведёмся? Он привык, что мама и папа рядом. Привык к этой квартире, к этой кухне, к этому окну. Для него всё это, весь его мир. А мы, два взрослых человека, можем этот мир разрушить одним решением.
— Дима, — Марина подошла сзади, встала рядом. Не касалась. Просто стояла. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Ты молчишь, и это... страшнее, чем если бы ты кричал.
— Я не знаю, что я чувствую. Злость. Обиду. Ревность. Разочарование. И ещё что-то... как будто земля из-под ног ушла. Как будто всё, что я знал о нас, оказалось враньём.
— Не враньём. Дима, мы были счастливы. Реально. Первые годы, когда Лёшка родился, когда мы квартиру ремонтировали, когда в Крым на машине ехали, помнишь? Это было настоящее. Я не врала. Я любила. Люблю. Просто... потерялась.
— Потерялась.
— Да. Как будто меня саму не стало. Только «мама», «жена», «менеджер». А я... я просто хотела, чтобы кто-то увидел во мне женщину. Не маму, не коллегу. Просто женщину.
Я слышал эти слова, и они резали. Потому что в них была правда. Я знал это. Я действительно перестал видеть в ней женщину. Она стала частью интерьера. Мебелью. Кухонным комбайном. Стиральной машиной. Той, которая готовит, стирает, проверяет уроки, оплачивает счета. А по ночам лежит рядом, тёплая, живая, красивая, и я поворачиваюсь спиной и засыпаю, потому что устал, потому что завтра на работу.
— Я виноват, — сказал я.
— Нет, Дима. Не надо. Я не хочу, чтобы ты брал мою вину на себя. Я сделала выбор. Плохой выбор. Это моя ответственность.
— Но если бы я был внимательнее...
— Может быть. А может, всё равно бы случилось. Я не знаю. Но искать виноватого сейчас бессмысленно. Вопрос в другом. Что мы будем делать дальше?
Дальше. Вот это слово, от которого холодеет внутри. «Дальше» может быть развод, суд, дележка. Или «дальше» может быть попытка склеить то, что разбито. Оба варианта страшные. Оба болезненные. Оба неизвестные.
— Мне нужно время, — сказал я. — Я не могу сейчас решить. Не могу простить и не могу уйти. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Сколько нужно.
— Хорошо. Я подожду. Столько, сколько нужно.
Мы легли спать в разных комнатах. Она в спальне, я на диване в гостиной. Диван был короткий, ноги свисали. Я лежал и слушал тишину. Она была оглушительной. Такая тишина бывает после взрыва, когда всё уже разрушено, и пыль ещё не осела, и ты не понимаешь, жив ты или нет.
Следующие недели были странными. Мы жили в одной квартире, но в параллельных мирах. Марина ходила на работу, готовила, занималась с Лёшкой. Я ходил на работу, приходил, ужинал, играл с сыном. Мы разговаривали о бытовых вещах: покупки, Лёшкина школа, счета за квартиру. Ничего личного. Никаких прикосновений. Никаких «доброе утро» с поцелуями.
Лёшка чувствовал. Дети всегда чувствуют, даже если ты думаешь, что скрываешь.
— Пап, а вы с мамой поругались? — спросил он однажды вечером, когда я читал ему перед сном.
— С чего ты взял?
— Вы не смеётесь. Раньше вы смеялись вместе. А теперь не смеётесь.
Я погладил его по голове. Волосы мягкие, детские. Мой сын. Наш сын.
— Взрослые иногда устают, зай. Но мы тебя оба любим. Это главное.
— Я знаю, — сказал он серьёзно. — Но будет лучше, если вы помиритесь. Потому что когда мама грустная, она делает невкусную кашу.
Я засмеялся. Впервые за несколько недель. По-настоящему.
В декабре я пошёл к психологу. Серёга посоветовал, его третья жена Светка ходила, ей помогало. Психолог была женщина лет пятидесяти, спокойная, с тёплым голосом. Кабинет маленький, на столе лампа с жёлтым абажуром. Пахло лавандой. Я сел в кресло и не знал, с чего начать.
— Расскажите, что привело вас, — сказала она.
И я рассказал. Всё. С самого начала. С пригоревшего кофе. С телефона под подушкой. С бронирования в «Гранд Отеле Европа». С пяти месяцев молчания, которые обжигали сильнее любого крика.
Она слушала. Не перебивала. Не кивала сочувственно. Просто слушала.
— Что вы хотите? — спросила она, когда я замолчал.
— Понять, могу ли я простить.
— А вы хотите простить?
— Я хочу, чтобы было как раньше.
— «Как раньше» уже не будет. Это вы понимаете?
Я понимал. Конечно, понимал. «Как раньше» умерло в тот момент, когда я увидел их на Михайловской. Или даже раньше. Когда кофе пригорел, а она смотрела в окно.
— Тогда я хочу понять, может ли быть «по-новому». Другое. Но хорошее.
— Это возможно. Но это работа. Тяжёлая, долгая, для двоих. И начинается она с одного. С честности.
— Я был честен.
— С собой. Вы были честны с собой? Вы сказали, что она вас не видела. А вы её видели?
Я молчал. Лампа гудела. За окном шёл снег, уже настоящий, декабрьский, густой.
— Нет, — сказал я. — Нет. Я её тоже не видел.
Эта фраза далась мне тяжело. Потому что признать свою часть вины в чужой измене, это не значит оправдать измену. Это значит посмотреть правде в глаза. А правда была в том, что я годами жил на автопилоте. Работа, дом, телевизор, сон. Я не спрашивал, как ей день. Не замечал, когда она грустила. Не говорил, что она красивая. Не звал никуда. Не удивлял. Не видел.
Это не оправдание. Измена, это её выбор, её ответственность. Но то, что привело к этому выбору, было нашим общим.
Я вышел от психолога и долго шёл пешком. Декабрь, холод, снег хрустит под ногами. Москва перед Новым годом, везде огни, гирлянды, ёлки в витринах. Люди суетятся, покупают подарки, смеются. А я шёл и думал. Про нас. Про Марину. Про то, чего я хочу на самом деле.
Я не хотел разводиться. Это я понял чётко. Не из-за Лёшки, не из-за квартиры, не из-за страха одиночества. А потому что я всё ещё любил её. Несмотря ни на что. Любил ту девушку на балконе в цветочном платье. Любил ту женщину, которая кормила грудью нашего сына и пела ему колыбельные. Любил ту, которая чинила со мной обои и мы оба были в краске и смеялись. Всё это было настоящим. Никакой Кирилл Воронов не мог отменить одиннадцать лет настоящей жизни.
Но и простить я не мог. Пока не мог. Всегда, когда я закрывал глаза, я видел их на Михайловской. Его руку на её спине. Её смех. Это было как заноза, которая сидит глубоко и не поддаётся.
Перед Новым годом Марина подошла ко мне. Мы были на кухне, она мыла посуду, я сидел за столом.
— Дима, я записалась к психологу.
— Зачем?
— Потому что я хочу разобраться. В себе. В том, что я сделала. Почему. И как это исправить. Если это вообще можно исправить.
Я посмотрел на неё. Она стояла у раковины, мокрые руки, фартук в пятнах. Без макияжа, с хвостиком. Обычная. Домашняя. Моя.
— Ты... всё ещё общаешься с ним?
— Нет. Я заблокировала его везде. В тот же день, когда мы поговорили. Хочешь, покажу телефон?
— Не надо. Я тебе верю.
И я, кажется, действительно поверил. Не потому что наивный. А потому что она стояла передо мной в старом фартуке, с красными от воды руками, и в её глазах не было вранья. Было что-то другое. Стыд. Страх. И надежда. Маленькая, робкая, как огонёк свечи на ветру.
Новый год мы встретили втроём. Лёшка, Марина, я. Маленькая ёлка, которую Лёшка украсил самодельными снежинками. Оливье. Мандарины. Телевизор с курантами. Лёшка загадал желание под бой часов, зажмурился, дунул на свечку.
— Что загадал? — спросила Марина.
— Не скажу, а то не сбудется! — он хитро улыбнулся и убежал к ёлке разбирать подарки.
Мы с Мариной стояли у окна. Фейерверки за стеклом, разноцветные, громкие. Она стояла рядом, не касалась. Просто рядом.
— С Новым годом, — сказала она тихо.
— С Новым годом.
Пауза. Долгая. Фейерверки стихли, и в тишине я услышал, как она дышит.
— Дима, я хочу, чтобы ты знал. Я сделала самую большую ошибку в своей жизни. И я буду жить с этим. Но если ты дашь мне шанс... хотя бы один... я постараюсь, чтобы ты никогда не пожалел.
Я молчал. Смотрел на город за окном. Москва в снегу, в огнях, новая. Чистая. Как белый лист.
— Один шанс, — сказал я. — Один. Последний.
Она повернулась ко мне. Глаза мокрые, губы дрожат. Хотела что-то сказать, но я покачал головой.
— Не надо слов. Слова ты говорила четыре месяца, пока ездила к нему. Слова больше ничего не значат. Покажи.
Она кивнула. Молча. И я увидел, как с её плеч что-то упало. Не знаю, как описать. Как будто невидимый груз. Она стояла, и в её лице было облегчение. Не радость, нет. Облегчение. Как у человека, которому вынесли приговор, и он оказался мягче, чем он ожидал.
Зима прошла тяжело. Мы ходили к психологу. Сначала по отдельности, потом вместе. Семейная терапия, это не красивые разговоры на диване. Это когда ты говоришь вещи, которые никогда бы не сказал вслух. Когда слышишь вещи, от которых хочется встать и уйти. Когда тебе говорят: «Вы оба виноваты. По-разному, но оба». И ты знаешь, что это правда, но всё равно больно.
Марина рассказала, как она чувствовала себя последние годы. Невидимой. Ненужной. Как она говорила мне что-то, а я отвечал «угу» и утыкался в телефон. Как она предлагала сходить куда-то, а я говорил «давай на следующих выходных», и следующие выходные никогда не наступали. Как она однажды надела новое платье и спросила: «Как тебе?», а я сказал: «Нормально», даже не подняв глаз.
Я слушал и мне было стыдно. Потому что всё это было правдой. Каждое слово.
— Но это не значит, что измена была выходом, — сказала психолог. — Выход был в разговоре. В требовании внимания. В ультиматуме, если нужно. Измена, это не решение проблемы. Это её умножение.
Марина кивала. Соглашалась. Плакала. Я сидел рядом и держал подлокотник кресла так крепко, что костяшки белели.
А потом, постепенно, что-то стало меняться. Не сразу. Не в один момент. По капле. По шагу. Как вода точит камень, помнишь?
Я стал замечать. Просто замечать. Как она выглядит утром, заспанная, с помятой щекой. Как она хмурится, читая рабочие письма. Как она смеётся, когда Лёшка рассказывает анекдоты из школы. Как она стоит у окна вечером, пьёт чай и смотрит на огни. Я стал это видеть. И говорить.
— Ты сегодня красивая.
Она поворачивалась и смотрела на меня удивлённо. Как будто не верила. Потом улыбалась. Тихо. Робко.
Я стал спрашивать. «Как твой день?» «Что нового на работе?» «Ты устала?» Простые вопросы, которые стоят дороже любого подарка. Потому что за ними стоит: «Я тебя вижу. Ты мне важна. Ты существуешь».
Она стала другой. Спокойнее. Мягче. Или, может, она была такой всегда, а я просто не замечал.
Мы стали разговаривать. По-настоящему. Не о счетах и школьных собраниях. О нас. О том, что мы чувствуем. О том, чего боимся. Иногда эти разговоры заканчивались слезами. Иногда молчанием. Иногда, чаще, чем я ожидал, смехом. Потому что когда ты раздеваешь свою жизнь до костей, иногда всё, что остаётся, это посмеяться над тем, какими дураками мы были.
В феврале я привёз ей цветы. Просто так. Без повода. Пионы, её любимые. Она взяла букет, понюхала, посмотрела на меня.
— Дим, ты чего?
— Ничего. Захотел.
— Пионы в феврале? Они же бешеных денег стоят.
— Ну и что.
Она стояла с букетом, и я увидел, как у неё задрожал подбородок.
— Спасибо, — сказала она тихо.
И всё. Без драмы, без сцен. Просто цветы и «спасибо». Но в этом «спасибо» было столько всего, что хватило бы на целую книгу.
Весной мы поехали в Суздаль. Втроём. Маленькая гостиница, деревянная, с печкой. Лёшка носился по двору, пинал мяч, дружил с местным котом. Марина и я сидели на крыльце, пили чай из термоса. Пахло землёй, весной, чем-то свежим. Солнце садилось за купола церквей, золотое, тёплое.
— Дим, — сказала она, — ты меня уже простил?
Я подумал. Честно подумал.
— Не знаю. Наверное, ещё нет. Но я... иду к этому. Каждый день чуть ближе.
— Мне хватит, — она кивнула и отпила чай.
Мы сидели и смотрели на закат. Лёшка прибежал, плюхнулся между нами, прижался к маме одним боком, ко мне другим.
— Здесь клёво, — сказал он. — Давайте тут жить.
— Давай, — засмеялась Марина.
— А школа? — спросил я.
— Буду в школу на коте ездить, — сказал Лёшка серьёзно.
Мы засмеялись. Втроём. И я подумал, что этот смех стоит больше любого ответа на любой вопрос.
Лето пришло незаметно. Жаркое, московское, с тополиным пухом и раскалёнными тротуарами. Мы не поехали в Анталью. Сняли дачу в Подмосковье. Маленькую, с покосившимся забором и заросшим садом. Лёшка ловил кузнечиков и таскал лягушек. Марина высадила цветы на клумбе, которая давно превратилась в пустырь. Я чинил забор. Молотком, гвоздями, потом и матерными словами, когда попадал по пальцу.
— Дим, ты когда-нибудь забор чинил? — Марина стояла рядом, смотрела, как я заколачиваю кривой гвоздь.
— Нет. Первый раз.
— Заметно.
— Иди, а? — буркнул я, но улыбался.
Она засмеялась и ушла к своим цветам. Я смотрел ей вслед. Шорты, выгоревшая футболка, грязные коленки. Никакого макияжа, никаких дорогих духов. Обычная. Настоящая. Моя.
В тот вечер, когда Лёшка уснул, я вышел на крыльцо. Ночь была тёплая, звёздная. Цикады стрекотали, где-то лаяла собака. Марина сидела на ступеньках, обхватив колени руками.
— Не спится? — спросил я, сел рядом.
— Нет. Думаю.
— О чём?
— О том, что я чуть не потеряла. Всё это. Тебя, Лёшку, нас. Ради чего? Ради... ничего.
Я молчал. Смотрел на звёзды. Где-то далеко прогудел поезд.
— Знаешь, — сказал я, — я тоже думал. Много. И вот что понял. Мы оба виноваты. По-разному, но оба. Ты сделала то, что сделала. Я позволил дойти до этого. Мы оба спали. А теперь проснулись.
— И что дальше?
— Дальше не спим. Не на автопилоте. Не «угу» в телефон. Живём. По-настоящему.
Она посмотрела на меня. В темноте я видел только блеск её глаз.
— Ты простил?
Я протянул руку и накрыл её ладонь.
— Я решил, что хочу быть с тобой. Не потому что привычка. Не потому что Лёшка. А потому что ты, вот эта ты, с грязными коленками и кривой клумбой, это моя женщина. И я идиот, что забыл об этом.
Она положила голову мне на плечо. Мы сидели на крыльце дачи, в ночи, под звёздами, и молчали. И это молчание было другим. Не пустым, не тяжёлым. Тёплым. Как одеяло, которым укрываешься зимой.
Прошло ещё полгода. Жизнь наладилась. Не стала прежней, нет. Стала другой. Лучше? Не знаю. Иначе. Мы стали больше разговаривать, больше смеяться, больше быть вместе. Я записался в спортзал, тот самый, куда она ходила. Мы ходили вместе, по вечерам, Лёшка оставался с Ириной Павловной. После зала шли пешком домой, по Москве, через парк. Иногда молча. Иногда болтая обо всём на свете. Нормальные отношения. Живые.
Бывало ли мне больно? Да. Иногда, ночью, я просыпался и смотрел на неё, спящую, и думал: «Она была с другим. Вот эти губы целовали другого. Вот эти руки обнимали другого». И боль приходила. Острая, ледяная. Но я дышал. Вдох. Выдох. И отпускал. Не сразу. Постепенно. Как учили.
Простил ли я? Если честно, не до конца. Может, до конца и не получится. Может, это как шрам: затянется, но след останется. Но я научился жить с этим шрамом. Не как с проклятием, а как с напоминанием. О том, что любовь, это не данность. Это работа. Каждый день. Каждый «как твой день?». Каждые цветы без повода. Каждый взгляд, который говорит: «Я тебя вижу».
Серёга, кстати, не понял. Сидели с ним в баре, я рассказал, что мы с Мариной остались вместе. Он покачал головой.
— Не смог бы. Я бы ушёл. Как уходил трижды.
— И как тебе? — спросил я.
Он помолчал. Отхлебнул пива.
— Паршиво, если честно.
— Вот. А мне нет. Мне не паршиво. Мне сложно, но не паршиво.
— Ну, каждому своё, — он пожал плечами. — Если ты счастлив, я рад.
— Я не знаю, счастлив ли я. Но я живу. Не на автопилоте. Это уже много.
Он кивнул и заказал ещё по пиву. Мы выпили за жизнь. За странную, непредсказуемую, иногда жестокую, но единственную жизнь, которая у нас есть.
А знаешь, что было самым неожиданным? Через полгода после всего этого Марина пришла домой с работы и сказала:
— Дима, мне нужно тебе кое-что рассказать.
У меня ёкнуло. Внутри всё сжалось. Потому что эти слова... «мне нужно тебе кое-что рассказать». Они были как триггер. Как красная кнопка.
— Что? — голос сел.
— Его жена мне написала. Жена Кирилла.
Я сел. Медленно. На стул. Тот самый стул на кухне.
— Что написала?
— Она узнала. Не знаю как. Может, проверила его телефон, может, кто-то сказал. Она написала мне и спросила, правда ли это.
— И что ты ответила?
— Правду. Я ответила, что да, было. И что это закончилось. Давно.
— Зачем ты ей ответила?
— Потому что она имеет право знать. Как ты имел право знать. Я больше не хочу врать. Никому.
Я смотрел на неё. Она стояла у двери, ещё в пальто, с сумкой через плечо. Бледная. Напуганная. Но прямая. Не прячет глаза, не юлит.
— И что теперь?
— Не знаю. Она сказала, что уходит от него. С детьми. Что не простит.
— Это её право.
— Да. Это её право.
Мы помолчали. На кухне тикали часы. Капала вода из крана, я вечно забывал починить. Обычный вечер. Обычная кухня. Обычная жизнь, в которой ничего не бывает обычного.
— Ты злишься на меня? — спросила она. — За то, что рассказала ей?
— Нет. Ты правильно сделала.
Она кивнула. Разделась, повесила пальто, прошла на кухню. Достала из холодильника продукты. Начала готовить ужин. Я подошёл, взял у неё из рук нож и разделочную доску.
— Давай я порежу. А ты сядь, отдохни.
Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Не той широкой, яркой улыбкой, которую я видел на Михайловской. Тихой. Усталой. Настоящей.
Лёшка выскочил из комнаты.
— Мам, пап, а мы собаку заведём? Вы обещали подумать!
— Подумаем, — сказал я.
— Вы уже месяц думаете!
— Значит, ещё подумаем.
— Эх... — он вздохнул и убежал обратно.
Марина засмеялась. Я засмеялся. Нормальный вечер. Нормальная семья. Со шрамами, с трещинами, с залатанными дырами. Но живая. Тёплая. Наша.
Я резал лук, и от него щипало глаза. Слёзы текли, и я вытирал их тыльной стороной ладони. Марина налила мне чай, поставила рядом. Я отпил. Горячий, крепкий, с лимоном, как я люблю. Она помнила. Всегда помнила.
За окном темнело. Зажглись фонари. Тот самый фонарь, который качался на ветру в ту первую ночь, когда я лежал один и смотрел на пятна на потолке. Он всё так же качался. Всё так же бросал жёлтые блики. Но теперь я смотрел на него и не чувствовал пустоты.
Я чувствовал лук, чай с лимоном, Лёшкин смех за стенкой и Маринино тепло в метре от меня. Я чувствовал жизнь. Не идеальную. Не красивую. Не как в кино. Просто жизнь.
И этого хватало.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!