Знаешь, есть такая штука... ты можешь жить с человеком годами, спать в одной кровати, есть из одной сковородки, смеяться над одними и теми же тупыми шутками по телевизору, и при этом не замечать, как всё уже давно треснуло. Не с грохотом, нет. Тихо. Как трещина на лобовом стекле, которая ползёт от маленького камушка. Ты её видишь, но думаешь: ладно, потом заменю. А потом однажды она доходит до края, и стекло просто рассыпается тебе в руки.
Я расскажу эту историю так, как она была. Без приукрашиваний, без попыток выглядеть героем. Потому что героем я точно не был. Я был обычным мужиком тридцати шести лет, который работал инженером на заводе, ездил на подержанной Шкоде, любил рыбалку по выходным и думал, что у него нормальная семья. Обычная, может, немного скучная, но нормальная. Жену звали Лена. Ей было тридцать три. Дочке Полинке, пять.
Мы жили в Воронеже, в трёшке на окраине. Квартиру брали в ипотеку, когда ещё только поженились. Помню, как радовались, когда получили ключи. Лена тогда бегала по пустым комнатам, и её голос эхом отскакивал от голых стен, и она кричала: «Тут будет детская! А тут наша спальня! А тут я поставлю большой стол, и мы будем звать друзей!» Я стоял в дверях с коробкой, в которой гремели тарелки, и думал: вот оно, счастье. Простое такое, без фокусов.
Восемь лет. Восемь лет мы прожили в этой квартире. И где-то на шестом году я начал замечать вещи, которые не мог объяснить. Мелочи. Такие мелочи, что, расскажи кому, засмеют. Скажут: ну ты параноик, братан. Но вот какая штука с мелочами: они не существуют по одной. Они как муравьи. Увидел одного, значит, где-то рядом целая колония.
Первое, что я заметил, был запах. Не её обычный. Лена всегда пользовалась одними и теми же духами, что-то цветочное, лёгкое, я уже и названия не помнил, просто знал этот запах как свой. А тут она пришла с работы, и от неё пахло по-другому. Тяжелее. Гуще. Что-то такое мужское. Нет, не мужской одеколон на ней, до этого я тогда не додумался. Просто другой запах. Она прошла мимо меня в прихожей, я поднял голову от телефона и... не то чтобы принюхался, просто уловил. Что-то чужое.
— Ты духи сменила? — спросил я.
Она обернулась. Секунда. Может, полторы. Вот эта пауза. Потом я буду вспоминать её много раз.
— Нет, — сказала она. — Девчонки на работе брызгались. Новые какие-то.
— А, — сказал я. — Понятно.
И всё. Я вернулся к телефону. Она ушла в ванную. Зашумела вода. Я сидел и листал новости, и даже не думал ни о чём таком. Ну, девчонки брызгались. Бывает. Женщины вечно обмениваются какой-то ерундой, пробниками, кремами, советами. Я в этом не разбирался и не хотел.
Но запах остался. Не в квартире. В голове.
Прошла, может, неделя. Обычная неделя, ничего особенного. Я ходил на завод, Лена в свою контору, она работала бухгалтером в строительной фирме. Полинка ходила в садик. Вечерами мы ужинали, смотрели что-нибудь, укладывали ребёнка. Ложились. Я засыпал первым, потому что вставал в шесть. Рутина. Знаешь, такая уютная, тёплая рутина, которая кажется вечной.
А потом я заметил второе. Телефон.
Лена никогда не была из тех, кто сидит в телефоне. Ну, в смысле, она пользовалась им, конечно, но не так, чтобы залипать. Не из того поколения, вернее, из того, но как-то спокойно к этому относилась. А тут я стал замечать, что она берёт его с собой везде. В ванную. На кухню, когда идёт за водой. Даже в туалет. Раньше он мог лежать на столе, на тумбочке, на подлокотнике дивана. А теперь, он всегда был при ней. Как кошелёк. Как ключи.
Однажды вечером мы сидели на кухне. Полинка уже спала. Я пил чай, Лена мыла посуду. Её телефон лежал на столе, и он пикнул. Сообщение. Экран загорелся, и я машинально глянул. Не специально. Просто он лежал прямо передо мной. Я увидел имя: «Ира (работа)». И кусок текста: «...завтра в два, я буду ждать».
Ничего криминального. Ира с работы. Встреча в два. Нормально. Но Лена услышала этот звук, обернулась, и я увидел, как она быстро, вот прямо быстро, вытерла руки о полотенце и забрала телефон. Не посмотрела сообщение при мне. Сунула в карман халата.
— Кто? — спросил я. Просто так. Без задней мысли.
— Ирка. По работе, — сказала она и вернулась к посуде.
Вода шумела. Тарелки звякали. Я смотрел ей в спину и пытался понять, почему у меня ощущение, что она только что соврала. Не в содержании, а в интонации. Как будто она не просто ответила, а отчиталась. Быстро, коротко, с точкой на конце. Тема закрыта. Не спрашивай больше.
Я не спросил.
Знаешь, это самое дурацкое, что делают мужики в таких ситуациях. Не спрашивают. Потому что боятся услышать. Потому что если спросишь и получишь ответ, который не хочешь, то придётся что-то с этим делать. А делать ничего не хочется. Хочется, чтобы всё было как раньше. Чтобы она повернулась, улыбнулась и сказала: «Налей мне тоже чаю, лентяй». Как раньше.
Она не повернулась. Домыла посуду, вытерла руки, сказала: «Я устала, лягу». И ушла. Я остался на кухне. Чай остыл. За окном гудела дорога. Где-то у соседей сверху ребёнок плакал, тонко, жалобно, и никто его не успокаивал.
Третья вещь случилась через две недели. И вот она меня по-настоящему зацепила.
Была суббота. Я собирался на рыбалку с Серёгой, моим другом ещё со школы. Мы ездили на пруд за городом, там карась водился, ничего серьёзного, но нам и не надо было. Мы больше сидели, пили пиво, трепались. Мужская терапия, если хочешь.
Я встал рано, часов в пять. Лена спала. Я тихо оделся, взял удочки из кладовки, пошёл на кухню сделать бутерброды. И увидел на столе её телефон. Просто лежал. Она забыла его, когда вчера ложилась.
Я стоял и смотрел на него. Чёрный экран. Царапина на углу. Розовый чехол с кошачьей мордой, Полинка выбирала. Я мог взять его. Мог посмотреть. Мог открыть и прочитать всё, что хотел и не хотел знать.
Не взял.
Сделал бутерброды, засунул в рюкзак, вышел из квартиры. На лестничной площадке пахло сыростью и чьим-то борщом. Лифт скрипнул, поехал вниз. Я стоял и думал: вот ты, Андрей, стоишь в лифте в пять утра, едешь на рыбалку, и у тебя внутри что-то такое мерзкое, холодное, чего ты сам себе не можешь назвать.
На рыбалке я молчал. Серёга заметил.
— Ты чего? — спросил он, открывая пиво. Утро было серое, туман стелился над водой, и поплавок было видно через раз.
— Нормально, — сказал я.
— Не, братан. Ты не нормально. Ты как с похорон.
Я молчал. Смотрел на воду. Поплавок стоял ровно, даже не дёргался.
— Серёг, — сказал я. — Ты когда-нибудь... ну, вот бывает такое чувство, что что-то не так? Вроде всё как обычно, но что-то сдвинулось?
Он посмотрел на меня. Прищурился.
— Это ты про Ленку?
Я не ответил. Он отхлебнул пива, поставил банку на землю.
— Слушай, — сказал он. — Я тебе не советчик в этих делах. Сам знаешь, с Наташкой развёлся, живу как бирюк. Но если тебе что-то кажется... обычно не кажется.
— Да ничего мне не кажется, — сказал я. — Забей.
— Забил, — сказал Серёга. И больше не спрашивал.
Мы просидели до обеда. Поймали трёх карасей и одного ершика. На обратной дороге Серёга включил радио, играло что-то из девяностых, «Руки Вверх», кажется. Я смотрел в окно на пролетающие деревья и думал, что всё это ерунда. Запах, телефон, паузы. Ерунда. Я просто устал на работе, и мне лезет в голову всякое.
Вернулся домой около четырёх. Лена была на кухне, готовила что-то. Пахло жареным луком и картошкой. Полинка рисовала за столом, высунув язык от усердия.
— Папа! — крикнула она и бросилась ко мне.
Я подхватил её, и она обхватила меня за шею, тёплая, пахнущая карандашами и молоком. И я подумал: вот это настоящее. Вот это реальность. А всё остальное, мои тараканы.
— Как рыбалка? — спросила Лена, не оборачиваясь.
— Нормально, — сказал я. — Три карася.
— Угу, — сказала она.
Даже не повернулась. Раньше она поворачивалась. Раньше говорила: «Фу, от тебя рыбой воняет, иди мойся!» И смеялась. А теперь просто «угу». Как будто я сообщил, какая на улице погода.
Я поставил Полинку на пол, ушёл в ванную, включил душ и долго стоял под горячей водой. Струи били по плечам, по затылку. Пар заполнял маленькую комнатку. И я стоял и понимал, что не могу больше делать вид, что ничего не замечаю.
Потому что было ещё кое-что. То, о чём я не рассказал Серёге. То, что случилось за неделю до рыбалки.
Мы с Леной не спали уже два месяца. Ну, в том смысле. Вообще. Раньше такое бывало, конечно, ну, неделя, две, устали, ребёнок, настроение. Нормальная семейная история, у всех так. Но два месяца, это много. Я пару раз пробовал, ну, подойти, обнять, как раньше. Она отстранялась. Не резко, не грубо. Мягко. Как будто уворачивалась. «Устала», «голова болит», «давай не сегодня». И каждый раз я отходил и говорил себе: ладно, бывает.
Но однажды ночью, это было, кажется, в среду, я проснулся от того, что в комнате был свет. Тусклый, голубоватый. Я приоткрыл глаза и увидел, что Лена сидит на кровати, спиной ко мне, и смотрит в телефон. Экран освещал её лицо, и на нём была... улыбка. Такая мягкая, тёплая. Она что-то читала, и губы чуть двигались, и она иногда тихо, совсем тихо, выдыхала что-то похожее на смех.
Я закрыл глаза. Лежал и слушал, как она тихо набирает сообщение. Быстрые лёгкие касания экрана. Пауза. Снова читает. Снова улыбается, я почему-то чувствовал эту улыбку, даже не видя её.
Она переписывалась с кем-то посреди ночи. И этот кто-то вызывал у неё такую улыбку, какую я не видел уже, пожалуй, года три.
Утром я встал, сделал кофе, поджарил яичницу. Лена вышла, как обычно, немного сонная, в своём сером халате. Села за стол. Я поставил перед ней чашку.
— Спасибо, — сказала она.
— Ты ночью долго сидела, — сказал я. Спокойно. Без нажима.
Она подняла глаза. Опять эта секунда. Полторы.
— Не спалось, — сказала она. — Просто листала ленту.
— Понятно, — сказал я.
Полинка прибежала, потребовала блинчиков, Лена встала к плите, и момент ушёл. Растворился в запахе масла и тёплого теста. Но я его запомнил. Эту секунду. Эту паузу перед ответом. Она становилась привычной. Как рефлекс. Вопрос, пауза, готовый ответ. Как на допросе, где человек знает, что скажет, но делает вид, что задумался.
Я начал считать. Это глупо, я знаю. Но я начал считать мелочи. Как она стала чаще задерживаться на работе. «Отчёт горит», «налоговая запросила документы», «шеф попросил пересчитать». Раньше она жаловалась на переработки, а теперь просто ставила перед фактом. Спокойно. Буднично.
Как она стала по-другому одеваться. Нет, не вызывающе, не как в кино, где жена вдруг надевает красное платье и каблуки. Просто... аккуратнее. Тщательнее. Новое бельё. Я случайно увидел его в стиральной машине. Чёрное, кружевное. Она не носила такое, сколько я помнил. Ну, то есть носила когда-то, давно, когда мы ещё встречались. А потом перешла на простое, хлопковое, удобное. И вдруг снова кружево.
— Обновки? — спросил я, кивнув на стиральную машину.
Она даже не смутилась. Вот это меня поразило. Ни тени. Ни мгновения.
— В магазине была акция, — сказала она. — Купила на автомате.
На автомате. Чёрное кружевное бельё. На акции. Ладно.
Я стал наблюдать. Тихо, молча, как будто смотрел кино про собственную жизнь. Вот она утром стоит перед зеркалом в ванной и красит ресницы тщательнее обычного. Вот она наносит на шею что-то из нового флакончика, не того цветочного, к которому я привык. Вот она проверяет себя в зеркало в прихожей перед выходом, одёргивает блузку, поправляет волосы. Раньше могла выйти в куртке поверх домашней футболки и не заморачиваться.
Для кого?
Для налоговой? Для отчёта? Для Ирки с работы?
Я молчал. Ходил на завод, возвращался, ужинал, играл с Полинкой, ложился. Лежал в темноте и слушал, как Лена дышит рядом. Или не рядом. Она стала ложиться позже. Говорила, хочет посмотреть сериал. Или почитать. Я засыпал один.
Однажды вечером, в пятницу, она сказала:
— В субботу я поеду к маме. Она просила помочь с занавесками.
Её мама жила на другом конце города. Нормально. Но...
— Полинку с собой возьмёшь?
— Нет, пусть с тобой побудет. Я ненадолго, часа на три.
Она уехала утром. Я остался с дочкой. Мы смотрели мультики, потом пошли гулять. Детская площадка, качели, горка. Полинка визжала от восторга, а я стоял, засунув руки в карманы, и думал. Позвонить её маме? Спросить, как занавески? Нет. Это было бы... не знаю. Подло? Или наоборот, это было бы нормально? Я не мог решить.
Позвонил. Просто не выдержал. Набрал Веру Павловну, тёщу, прямо с площадки, пока Полинка каталась с горки.
— Андрюш, привет! — сказала тёща бодрым голосом. — Как дела?
— Нормально, Вера Павловна. Я тут хотел спросить... Лена к вам поехала?
— Ко мне? Нет. Мы вроде не договаривались. А что?
Тишина. Не в трубке. Внутри меня.
— Не, я перепутал, наверное, — сказал я. — Она к подруге поехала, я спутал. Извините.
— Да ничего! Полинке привет! Пусть приезжаете как-нибудь, я пирог испеку.
— Обязательно, — сказал я и положил трубку.
Полинка кричала с горки: «Папа, смотри!» Я поднял голову, улыбнулся ей и помахал рукой. Внутри всё стало тяжёлым и холодным, как камень в январской реке.
Лена вернулась в три. Розовощёкая, немного запыхавшаяся.
— Ну как мама? — спросил я.
— Нормально. Повесили занавески. Она тебе привет передаёт.
Она мне привет передаёт. Вера Павловна, которая не знала, что дочь к ней «поехала», передаёт мне привет.
Я кивнул. Улыбнулся. Сказал: «Хорошо».
И вот с этого момента, знаешь, что-то внутри меня переключилось. Как тумблер. Щёлк. Я перестал сомневаться. Перестал убеждать себя, что мне кажется, что я параноик, что у всех бывают сложные периоды в отношениях. Нет. Всё встало на свои места с какой-то ужасающей ясностью. Запах. Телефон. Бельё. Ночные переписки. Задержки. Занавески, которых не было.
Моя жена мне врала. Системно, спокойно, с заготовленными ответами. И ей не было стыдно. Ни капли. Она смотрела мне в глаза и улыбалась.
Я не спал всю ту ночь. Лежал на спине, уставившись в потолок. Фонарь за окном чертил на потолке полоску света, и она чуть подрагивала, когда ветер шевелил ветку дерева во дворе. Лена спала. Дышала ровно, спокойно. Ей снились хорошие сны, наверное.
А мне не снилось ничего, потому что я не спал.
Утром, в воскресенье, я сварил кофе и сел за стол. Лена вышла, посмотрела на меня.
— Ты не выспался? — спросила она.
— Нет, — сказал я. — Не спалось.
— Может, мелатонин попей, — сказала она и достала из шкафчика свою чашку.
Мелатонин. Она предлагала мне мелатонин. И это почему-то показалось мне самым невыносимым из всего, что было за последние недели. Не вранье, не запах, не ночные переписки. А вот это обыденное, спокойное: «попей мелатонин». Как будто проблема, это мой сон. Как будто если я буду спать крепче, то всё наладится.
Я встал из-за стола, вышел на балкон. Октябрь. Воздух был прохладный и резкий, с привкусом палой листвы и выхлопных газов. Внизу кто-то выгуливал собаку, маленькую, рыжую, она кружилась на газоне и тявкала на голубей. Я стоял и смотрел на это всё, на двор, на деревья, на серое небо, и думал: что мне делать? Конкретно, что мне делать?
Вариантов было, в общем-то, три.
Первый. Спросить напрямую. Лена, у тебя кто-то есть? И получить ответ. Или не получить. Скорее всего, она скажет: «Ты с ума сошёл». И я окажусь параноиком. И буду чувствовать себя виноватым за то, что подозревал. Классика.
Второй. Проверить. Залезть в телефон. Или проследить. Мерзко? Да. Но вранье, это тоже мерзко.
Третий. Ничего не делать. Жить дальше. Притвориться, что я ничего не знаю. Может, это пройдёт. Может, это просто увлечение, интрижка, переписка, и она сама остановится.
Третий вариант, честно скажу, был самым соблазнительным. Потому что он не требовал ничего. Никакого действия. Никакого риска. Просто закрой глаза и живи. Многие так делают. Всю жизнь.
Но я не мог. Понимаешь? Физически не мог. Эта штука внутри, этот камень, он рос с каждым днём. Я ходил с ним на работу, носил его домой, ложился с ним в кровать. Он давил на рёбра, мешал дышать.
И я выбрал второй вариант. Да, я знаю. Можешь осуждать. Я сам себя осуждал. Но когда тебе врут в лицо каждый день, мораль отходит на второй план. Остаётся только тупое, животное желание знать правду.
План был простой. Дождаться, когда Лена уйдёт на работу, и посмотреть её планшет. У неё был старый айпад, который она использовала для фильмов и рецептов. Он лежал в ящике комода в спальне. Я знал, что там стоит тот же мессенджер, что и на телефоне. И если она не выходила из аккаунта...
Понедельник. Лена ушла в восемь тридцать. Полинку отвезла в садик. Я взял отгул, сказал мастеру, что к врачу. Сидел на кухне и ждал, пока дверь за ней закроется. Щёлкнул замок. Я посчитал до тридцати. Встал.
Руки тряслись. Честно, реально тряслись, как у алкоголика с утра. Я открыл ящик комода, достал планшет. Включил. Экран загорелся, заставка, Полинка на пляже, прошлое лето. Улыбается, в руках ведёрко.
Я открыл мессенджер.
Она не вышла из аккаунта.
Первое, что я увидел, список чатов. Мама. Ирка. Рабочий чат. Подруга Оля. И контакт без фото, просто инициалы: «Д. К.»
Последнее сообщение: сегодня, 08:47. «Буду скучать, увидимся в среду».
Я нажал на чат...
Знаешь, есть вещи, которые ты не можешь развидеть. Слова, которые не можешь забыть. Они впечатываются в мозг, как клеймо, и живут там, и горят. Я сидел на кровати с этим планшетом в руках и читал. Читал их переписку за три месяца. Три месяца. Пока я ходил на рыбалку, жарил яичницу, играл с дочкой в «Мемори», пока я лежал рядом с ней ночами и убеждал себя, что всё нормально, всё это время была другая жизнь. Параллельная. Тайная.
Его звали Дмитрий. Он работал в той же фирме, в другом отделе. Руководитель проекта. Видимо, старше. По переписке чувствовалось, что он из тех уверенных мужиков, которые говорят мало, но точно. Не сюсюкал, не ныл. Был конкретный, чуть насмешливый, с ленивой нежностью. Она писала ему больше, чем он ей. Она скидывала ему песни, фотографии, смешные картинки. Она писала: «Я считаю минуты до среды». Она писала: «Ты не представляешь, как мне с тобой легко». Она писала: «Мне кажется, я с тобой, это настоящая я».
Настоящая она.
А та, которая со мной? Ненастоящая?
Я дочитал до конца. Положил планшет. Встал. Пошёл на кухню, налил стакан воды, выпил. Руки уже не тряслись. Они были какие-то ватные, как после наркоза. Всё тело было как после наркоза. Я сел на табуретку и долго смотрел в стену. На стене висел календарь с котятами, Полинка выбирала. Рыжий котёнок в корзинке. Ноябрь.
Потом я встал, пошёл в ванную и умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Немного бледное, немного усталое, но обычное. Не лицо человека, у которого только что рухнул мир. Просто лицо мужика тридцати шести лет, у которого мешки под глазами и щетина двухдневная.
— Ну и что ты будешь делать? — спросил я вслух.
Отражение не ответило...
Два дня я жил как робот. Ходил на работу, делал своё, возвращался. Разговаривал с Леной обычным голосом, обычными словами. «Как дела», «что на ужин», «Полинка капризничала?» Она отвечала, ничего не подозревая. Или подозревая? Я уже не мог понять. Каждый её взгляд казался мне двойным. Каждое слово, шифром.
Среда наступила быстро. Та самая среда. «Увидимся в среду».
Я не собирался следить. Честно. Я говорил себе: ты уже знаешь. Зачем тебе видеть? Что это изменит? Ты что, мазохист?
Но в среду утром, когда Лена сказала: «Сегодня задержусь, у нас совещание до семи», что-то во мне сорвалось. Я позвонил мастеру, сказал, что мне плохо, ушёл с работы после обеда. Сел в машину. Приехал к её офису.
Строительная фирма располагалась в серой пятиэтажке на улице Кольцовской. Первый этаж, вход сбоку, вывеска «СтройГарант». Я припарковался через дорогу, за киоском с шаурмой. Запах мяса и жареного лука заполнял машину, но я не мог есть. Сидел и смотрел на вход.
Без двадцати шесть. Из двери вышла Лена. Одна. В том самом пальто, бежевом, новом, которое она купила месяц назад. Волосы распущены. Каблуки. Она шла не к остановке. Она шла вдоль здания, за угол.
Я вышел из машины. Пошёл за ней. Расстояние, метров пятьдесят. Она не оборачивалась.
За углом была маленькая парковка. Три машины. Белая Мазда, грязный Фольксваген и чёрный Тигуан с тонировкой. Лена подошла к Тигуану. Пассажирская дверь открылась изнутри. Она села.
Я стоял за углом здания. Смотрел. Руки в карманах, плечи подняты. Выдох шёл паром в холодном воздухе.
Тигуан стоял минуты три. Потом завёлся и уехал. Я запомнил номер. Машинально, как на автопилоте. Цифры, буквы. Записал в телефон.
Вернулся к своей машине. Сел. Завёл двигатель, но не поехал. Сидел и слушал, как работает мотор. Из киоска с шаурмой доносилась музыка, какой-то восточный мотив, монотонный и тягучий.
Я думал, будет хуже. Думал, меня разорвёт. Думал, будет что-то, как в кино, когда мужик бьёт руль и орёт. Но нет. Ничего такого. Только тишина. И странное ощущение, что я смотрю на всё это со стороны. Как будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я просто наблюдаю.
Поехал домой. Забрал Полинку из садика. Она болтала про бабочку, которую они клеили из бумаги. У неё были руки в клее и блёстках, и она сияла. Я слушал её и кивал. Пришли домой, я разогрел ей суп, посадил за стол.
— Папа, а ты грустный? — спросила она, глядя на меня снизу вверх.
— Нет, Поль. Просто устал.
— А мама когда придёт?
— Скоро, — сказал я.
Лена пришла в половине восьмого. Раскрасневшаяся. С лёгким блеском в глазах, который я раньше принимал за хорошее настроение после удачного дня. Теперь я знал, что это.
— Совещание затянулось, — сказала она, снимая пальто. — Ужас, два часа цифры обсуждали.
Два часа цифры. В чёрном Тигуане. С тонировкой.
— Понятно, — сказал я. — Суп на плите.
Она села есть. Полинка рассказывала ей про бабочку. Лена слушала, улыбалась, гладила дочку по голове. Идеальная мама. Идеальная жена. Идеальная картинка.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжело переворачивается. Не злость. Нет. Что-то глубже. Что-то, чему я не мог дать название. Может, это и была та самая точка, когда ты понимаешь, что человек, которого ты знал, больше не существует. Или, может, никогда не существовал. А был кто-то другой, кого ты придумал себе и любил вместо настоящего человека.
Эту ночь я тоже не спал. Лежал и смотрел в потолок. Лена заснула быстро. Даже не заметила, что я лежу с открытыми глазами. Или заметила и не спросила. Уже неважно.
К утру у меня был план. Не мести, нет. План разговора. Я решил, что поговорю с ней. Прямо. Без истерик, без обвинений. Просто спрошу. И послушаю. И приму решение.
Но до разговора я сделал ещё одну вещь. Позвонил маме. Своей маме, не тёще. Она жила в Россоши, два часа на машине. Я не стал рассказывать подробности. Просто сказал:
— Мам, можно Полинка у тебя поживёт пару дней?
Мама не стала допрашивать. Она вообще была такая, чувствовала, когда не надо давить. Сказала: «Привози». Я отвёз Полинку в субботу утром. Лена не возражала, даже, кажется, обрадовалась. Больше свободы. Больше «совещаний».
Суббота. Полинка у бабушки. Мы с Леной в квартире вдвоём. Она сидела в гостиной, смотрела что-то на ноутбуке. Я стоял в дверях. За окном шёл дождь, мелкий, осенний, и капли стучали по подоконнику как метроном.
— Лена, — сказал я. — Нам надо поговорить.
Она подняла голову. Что-то мелькнуло в её глазах. Не страх. Скорее... настороженность. Как у кошки, которая услышала незнакомый звук.
— О чём?
Я сел в кресло напротив. Между нами был журнальный столик, на нём лежал пульт от телевизора, кружка с недопитым чаем и Полинкин фломастер, жёлтый, без колпачка.
— Кто такой Дмитрий Кравцов?
Тишина.
Вот она. Та самая тишина, которая говорит больше любых слов. Она длилась, может, три секунды. Но в эти три секунды я видел, как у неё меняется лицо. Как глаза становятся чуть шире. Как пальцы на клавиатуре ноутбука замирают. Как губы чуть приоткрываются и закрываются снова. Целая пьеса за три секунды.
— Это коллега, — сказала она.
— Я знаю, что это коллега, — сказал я. — Я спрашиваю, кто он для тебя.
Она закрыла ноутбук. Медленно. Положила на столик. Выпрямилась.
— Откуда ты...
— Неважно откуда. Важно, что я знаю. Я прочитал вашу переписку. Я видел, как ты села в его машину в среду. Я звонил твоей маме, когда ты «ехала помогать с занавесками». Она не знала, что ты едешь.
Вот тут она побледнела. По-настоящему. Краска сошла с лица так быстро, как будто кто-то выключил свет изнутри.
— Андрей...
— Подожди, — сказал я. — Дай мне договорить. Потому что потом я не смогу.
Она замолчала. Сидела и смотрела на меня. И в этот момент, знаешь что? Мне стало её жалко. На секунду. На одну дурацкую секунду. Потому что она сидела, маленькая, в своём домашнем свитере, с собранными в хвост волосами, и была похожа на ту Лену, которую я когда-то встретил в кафе на Плехановской. Она тогда пролила на себя латте и так смешно ругалась, что я не выдержал и предложил салфетки. И она подняла на меня глаза, и...
Нет. Это была другая Лена. Та Лена не врала мне в лицо три месяца.
— Я не буду кричать, — сказал я. — Мне не двадцать лет. Я просто хочу понять. Почему?
Она опустила глаза. Потёрла ладони, как будто ей было холодно.
— Это не то, что ты думаешь, — сказала она тихо.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что я... что у нас...
— Я думаю то, что прочитал. «Я считаю минуты до среды». «С тобой я настоящая». Это цитаты, Лена. Твои слова. Не мои домыслы.
Она закусила губу. Я видел, как она борется с чем-то внутри. Как подбирает слова. Как пытается найти правильную комбинацию, чтобы всё объяснить и сделать не таким страшным.
— Это просто... случилось, — сказала она наконец. — Я не планировала. Я не хотела тебе сделать больно.
— Но сделала.
— Да, — сказала она. — Сделала.
И заплакала. Тихо, почти беззвучно. Слёзы потекли по щекам, и она вытирала их ладонью, размазывая тушь. Я смотрел на неё и ждал. Чего, не знаю. Раскаяния? Объяснений? Того, что она скажет: «Это была ошибка, я хочу быть с тобой»?
Но она сказала другое.
— Андрей, я... мне кажется, я давно уже не... — она запнулась. — Мы давно не живём. Мы существуем. Ты приходишь, ужинаешь, ложишься. Я готовлю, убираю, ложусь. Мы не разговариваем. Не смеёмся. Не... ничего. Просто два человека в одной квартире.
— И поэтому ты нашла кого-то, с кем можно смеяться?
— Это не оправдание, — сказала она. — Я знаю. Я просто... пытаюсь объяснить.
— Объясни, — сказал я. — Объясни мне, как ты можешь каждый вечер приходить домой, целовать дочку, садиться рядом со мной и делать вид, что всё нормально. Как можно так жить?
Она подняла на меня красные мокрые глаза.
— А ты? Ты разве жил? Ты хоть раз за последний год спросил, как я себя чувствую? Не «как дела», а по-настоящему? Ты хоть раз заметил, что я новую стрижку сделала? Что я похудела на пять кило? Что я плачу по ночам?
— Ты не плакала по ночам. Ты переписывалась с ним.
Пауза. Удар дошёл. Она отвернулась к окну. Дождь стучал. Тик-тик-тик.
— Это началось позже, — сказала она глухо. — Сначала я плакала. Потом перестала. Потом появился он.
— Давно?
— Что давно?
— Давно вы вместе?
— С июля.
Июль. Четыре месяца. Не три, как в переписке, которую я видел. Значит, начало я не нашёл. Или она удалила.
— Вы спали? — спросил я.
Она не ответила. Но я и не ждал ответа. Её молчание было достаточно красноречивым.
Я встал. Подошёл к окну. Стоял и смотрел, как дождь мочит двор. Лужи. Мокрые скамейки. Пустая детская площадка. Та самая горка, с которой каталась Полинка.
— Что ты хочешь? — спросил я, не оборачиваясь.
— В каком смысле?
— В прямом. Чего ты хочешь? Уйти к нему? Остаться здесь? Чтобы я ушёл? Что?
— Я не знаю, — прошептала она.
— Вот это хуже всего, — сказал я. — Не то, что ты сделала. А то, что ты даже не знаешь, зачем.
Я обернулся. Она сидела на диване, маленькая, жалкая. И мне снова стало её жалко. И я разозлился на эту жалость. Потому что она была неуместна. Потому что я тут пострадавший, а чувствую вину.
— Мне нужно время, — сказала она.
— Время на что?
— Подумать.
— Ты четыре месяца думала. Пока ездила к нему по средам и «помогала маме с занавесками».
Она вздрогнула. Как от удара.
— Это нечестно, — сказала она.
— Нечестно? — Я засмеялся. Невесело так. — Ты мне говоришь про «нечестно»?
— Я имею в виду... ты давишь.
— Я давлю. Хорошо.
Я сел обратно в кресло. Мы сидели друг напротив друга, и между нами был этот журнальный столик с пультом, с кружкой, с жёлтым фломастером. И мне вдруг подумалось, что этот столик, это вся наша жизнь. Куча мелких бытовых вещей, которые когда-то были общими, а теперь лежали просто так, ничейные, бессмысленные.
— Я уеду к маме, — сказала Лена. — На несколько дней. Нам обоим надо подумать.
— Тебе надо подумать, — поправил я. — Мне думать не о чем.
— Что ты имеешь в виду?
Я не ответил. Потому что сам не знал. Или знал, но не мог ещё произнести вслух.
Она уехала в тот же вечер. Собрала сумку, вызвала такси. На пороге обернулась.
— Андрей...
— Езжай, — сказал я.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Тишина. Такая плотная, что в ушах зазвенело.
Я простоял в прихожей, наверное, минут пять. Потом пошёл на кухню. Открыл холодильник. Достал пиво. Сел за стол. Открыл. Отхлебнул. Пиво было тёплое, но мне было всё равно.
Позвонил Серёге. Он снял на третьем гудке.
— Братан, — сказал я. — Помнишь, на рыбалке, ты сказал «обычно не кажется»?
— Помню, — сказал он. Голос стал серьёзным.
— Не показалось.
Пауза.
— Приехать? — спросил он.
— Да, — сказал я. — Приезжай.
Серёга приехал через полчаса. С бутылкой водки и батоном колбасы. Мужская скорая помощь. Мы сели на кухне. Он не задавал вопросов. Просто налил два стакана, чокнулся, выпил. Я выпил тоже. Водка обожгла горло, и на секунду стало легче.
— Расскажи, — сказал он.
И я рассказал. Всё. С самого начала. С запаха, с телефона, с занавесок, с переписки, с чёрного Тигуана. Серёга слушал молча. Жевал колбасу, запивал, слушал. Не перебивал. Не ахал. Не говорил «вот сука» и «я же предупреждал». Просто слушал.
Когда я закончил, он помолчал. Потом налил ещё.
— Ну и что собираешься делать?
— Не знаю.
— Врёшь, — сказал он. — Знаешь. Просто ещё не можешь сказать.
Я посмотрел на него. Серёга был из тех людей, которые видят тебя насквозь. Может, потому что сам через это прошёл. Его Наташка ушла три года назад, правда, без измены, просто ушла. Сказала: «Мне с тобой скучно». И он остался один в своей однушке, с кошкой и коллекцией блёсен.
— Я знаю одно, — сказал я. — Я не могу больше так.
— Так это и есть ответ, — сказал Серёга.
Мы выпили ещё. За окном стемнело. Дождь прекратился, но было слышно, как с карниза капает вода. Кап. Кап. Кап. Как часы. Как обратный отсчёт.
— Полинка, — сказал я.
— Что Полинка?
— Я не могу без Полинки.
— Так никто и не заберёт.
— Ты не понимаешь. Если развод... Лена заберёт. Они всегда забирают. Суд всегда на стороне матери.
Серёга посмотрел на меня.
— Андрюх. Одно скажу. Ребёнку нужен нормальный отец. Не тот, который живёт с мамой из страха потерять ребёнка. А тот, который стоит на ногах и может показать, что такое достоинство.
Красиво сказал. Для мужика с кошкой и коллекцией блёсен.
Но он был прав.
Следующие три дня я был один. Лена не звонила. Я не звонил ей. Мама прислала фото Полинки: она лепит пельмени с бабушкой, вся в муке, хохочет. Я поставил это фото на заставку вместо нашей общей фотографии.
Я ходил на работу. Делал свою работу. Коллеги ничего не замечали. Или делали вид. Может, Петрович, наш старший инженер, посматривал на меня чуть пристальнее обычного, но молчал. Я был ему за это благодарен.
По вечерам я приходил в пустую квартиру. Без Полинкиного визга, без Лениного «ужин на плите», без шума, это были самые тихие вечера в моей жизни. Я сидел на кухне, ел что-нибудь из холодильника, смотрел в стену. Думал.
Много думал.
Вспоминал начало. Как мы познакомились в том кафе. Как я набрался смелости и попросил её номер. Как она засмеялась и сказала: «А ты не маньяк?» Как я сказал: «Нет, я инженер, это хуже». И она засмеялась ещё громче.
Первое свидание. Парк. Осень, как сейчас. Она была в красном шарфе, и ветер трепал ей волосы, и она всё время убирала их с лица. Мы шли и разговаривали, и я не мог поверить, что мне так повезло. Что эта умная, красивая, смешная девчонка идёт рядом со мной и слушает мою болтовню про карбюраторы.
Свадьба. Маленькая, скромная. Ресторанчик на двадцать человек. Мама плакала. Лена была в простом белом платье, без фаты, без шлейфа. Красивая. Самая красивая.
Рождение Полинки. Я сидел в коридоре роддома, и руки тряслись хуже, чем когда я открывал тот планшет. Медсестра вышла и сказала: «Девочка, три двести». И я заплакал. Единственный раз за последние лет десять.
Всё это было. Было настоящим. Или мне так казалось?
Вот это больнее всего, знаешь. Не измена сама по себе. А то, что ты начинаешь сомневаться во всём. Было ли хоть что-то настоящим? Любила ли она меня вообще? Или ей просто было удобно? Квартира, муж, стабильность, ребёнок. Комплект. А любовь... может, она и не знала, что это. Может, узнала только сейчас, с ним.
Эта мысль жгла. Как кислота. Что, может, ей с ним лучше, чем было со мной. Что я не был достаточно... чего? Интересным? Внимательным? Страстным? Я не знал. Я просто был мужем. Работал, зарабатывал, чинил кран, менял колёса, выносил мусор. Мне казалось, что это и есть любовь. Делать повседневные вещи для семьи. Но, видимо, для Лены это был не тот язык.
На четвёртый день она позвонила. Вечер. Я сидел на балконе, курил. Да, я закурил снова. Бросил пять лет назад, а тут купил пачку и закурил, как будто не бросал. Дым уходил в чёрное небо, и звёзд не было, одни облака.
— Андрей, — сказала она. — Можно я приеду? Нам надо поговорить.
— Приезжай, — сказал я.
Она приехала через час. Вошла, разулась. Тапочки. Свои, розовые, стояли на месте. Она надела их, и этот простой жест, свои тапочки в своей квартире, почему-то больно ударил.
Мы сели на кухне. Я заварил чай. Поставил перед ней кружку, её кружку, с надписью «Лучшая мама». Полинка подарила на восьмое марта.
Лена смотрела на кружку. Долго. Потом подняла глаза.
— Я всё закончила, — сказала она.
— Что закончила?
— С Димой. Я ему сказала, что больше не буду. Что это было ошибкой.
Я пил чай. Чай был горячий и безвкусный.
— И что он?
— Сказал: «Как знаешь».
— Вот так просто?
— Вот так просто.
Я поставил кружку. Посмотрел на неё.
— И ты думаешь, этого достаточно?
— Нет, — сказала она. — Я знаю, что этого недостаточно. Но я хочу попробовать. Я хочу, чтобы мы попробовали.
— Попробовали что?
— Всё заново. Я... Андрей, я была неправа. Во всём. Мне не нужно было искать что-то на стороне. Мне нужно было поговорить с тобой. Но я не смогла. Я не умею...
— Ты отлично умеешь, — сказал я. — Ты четыре месяца разговаривала. Только не со мной.
Она сглотнула.
— Да. Я знаю. Мне нечего сказать в своё оправдание. Я просто прошу. Дай мне шанс. Ради Полины. Ради... ради нас.
Ради нас. Какого «нас»? Того «нас», который был? Его больше нет. Он умер в тот момент, когда я открыл планшет. Или раньше. Может, он умер ещё тогда, когда она впервые села в тот чёрный Тигуан. Или ещё раньше. Может, он умирал давно, медленно, тихо, как те рыбы, которых мы с Серёгой ловим и отпускаем, потому что жалко.
— Я подумаю, — сказал я.
— Правда? — Надежда в голосе. Такая живая, такая искренняя.
— Я подумаю, — повторил я.
Она ушла. Чай в её кружке остыл нетронутым.
Я не спал. Снова. Сидел на кухне и смотрел на эти две кружки. Свою и её. «Лучший папа» и «Лучшая мама». Полинка выбирала. Она была так довольна, когда дарила. «Это вам, потому что вы лучшие!»
Знаешь, что самое мерзкое в такой ситуации? Все вокруг будут давать советы. «Прости, сохрани семью», «Нет, не прощай, один раз изменила, изменит снова», «Подумай о ребёнке», «Подумай о себе». Все знают, как правильно. Все знают, что бы они сделали на твоём месте. Но они не на твоём месте. Они не сидят в пустой кухне в три часа ночи и не смотрят на кружку с надписью «Лучшая мама».
Я думал неделю. Ходил на работу, забрал Полинку от мамы, водил в сад, кормил, укладывал. Лена жила у матери. Звонила каждый вечер, говорила с Полинкой. Дочка спрашивала: «Мама, ты когда домой?» И Лена отвечала: «Скоро, зайка. Скоро».
Через неделю я позвонил ей.
— Приезжай, — сказал я. — Поговорим.
Она приехала через двадцать минут. Как будто ждала. Наверное, ждала.
Полинка уже спала. Мы снова сели на кухне. На этот раз я не стал заваривать чай. Просто сел и сказал.
— Я думал, — сказал я. — Много думал. Каждый день. Каждую ночь.
— И?.. — Она сжала руки на коленях. Пальцы побелели.
— И вот что я понял. Ты сказала, что мы не жили, а существовали. Может, ты права. Может, я правда не замечал. Не спрашивал. Не видел. Может, я облажался как муж.
Она начала говорить, но я поднял руку.
— Но. Это не причина. Это повод. А причина, это выбор. Твой выбор. Ты могла прийти ко мне и сказать: «Андрей, мне плохо». Могла сказать: «Давай сходим к психологу». Могла сказать: «Я хочу развестись». Это всё было бы честно. Больно, но честно. А ты выбрала враньё. Четыре месяца. Каждый день. Глядя мне в глаза.
Она молчала. Слёзы потекли, но она их не вытирала.
— И вот этого я не могу простить, — сказал я. — Не секс. Не его. Не «чувства». Враньё. Ежедневное, системное, спокойное враньё. Ты стояла передо мной и врала, как будто дышала. Легко. Естественно. Без запинки. И я подумал: если она так легко врала четыре месяца, то как я могу ей верить хоть в чём-то? Как?
— Я изменюсь, — прошептала она.
— Может быть, — сказал я. — Может, изменишься. Но не со мной. Потому что каждый раз, когда ты задержишься на работе, я буду думать: а правда? Каждый раз, когда ты возьмёшь телефон, я буду смотреть. Каждый раз, когда от тебя пахнёт чужим, я буду вспоминать. И это не жизнь, Лена. Это тюрьма. Для обоих.
Она плакала. По-настоящему. Не тихо, как тогда, а навзрыд, закрыв лицо руками. Плечи тряслись. Мне хотелось встать и обнять её. Физически хотелось. Руки дёрнулись. Но я остался на месте.
— А Полина? — сказала она сквозь слёзы.
— Полина будет с нами обоими. По очереди. Но вместе мы больше не будем.
— Андрей, пожалуйста...
— Нет, — сказал я. — Пожалуйста, нет.
Она подняла лицо. Мокрое, красное, опухшее. Некрасивое. Совсем не похожее на то лицо, которое я видел в свете экрана, когда она улыбалась чужим сообщениям.
— Ты уверен? — спросила она.
— Да.
— Совсем?
— Совсем.
Она сидела ещё минут десять. Потом встала. Вытерла лицо кухонным полотенцем, тем самым, с подсолнухами, которое мы купили вместе в «Икее» сто лет назад. Высморкалась.
— Мне нужно забрать вещи, — сказала она.
— Заберёшь завтра. Когда Полинка будет в саду.
— Хорошо.
Она пошла к двери. Надела ботинки. Застегнула пальто, то самое, бежевое. На пороге остановилась.
— Андрей.
— Что?
— Мне правда жаль. Я знаю, ты не веришь. Но мне правда жаль.
— Верю, — сказал я. — Но это ничего не меняет.
Она кивнула. Вышла. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Я стоял в прихожей и смотрел на её розовые тапочки. Они стояли ровно, аккуратно, носками к двери. Как будто ждали.
Я наклонился, взял их. Подержал в руках. Мягкие, протёртые, с кошачьей мордой на носках. Полинка дарила на день рождения. Пара к чехлу на телефоне. Лена тогда засмеялась и сказала: «У меня теперь целый кошачий набор».
Я положил их в пакет. Вместе с халатом, который висел на крючке в ванной. Вместе с её зубной щёткой. Вместе с кружкой «Лучшая мама». Пусть заберёт. Всё заберёт.
Вышел на балкон. Закурил. Октябрьская ночь. Холод. Фонари. Мокрый двор. Пустые качели внизу чуть покачивались от ветра, и цепи тихо скрипели.
Телефон зазвонил. Серёга.
— Ну? — спросил он.
— Всё, — сказал я.
— В смысле «всё»?
— В прямом. Развод.
Пауза. Долгая.
— Ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру, — сказал я. — Но буду нормально. Потом.
— Я знаю, — сказал Серёга. — Хочешь, в субботу на рыбалку?
— Хочу, — сказал я.
Положил трубку. Затушил сигарету. Постоял ещё немного, глядя вниз. Мокрый газон. Скамейка. Лужа, в которой отражался фонарь, жёлтое расплывчатое пятно на чёрной воде.
Потом вернулся в квартиру. Зашёл в детскую. Полинка спала, разметавшись, одеяло скомкано в ногах. Одна рука под щекой, другая свесилась с кровати. Ночник в виде луны бросал мягкий голубоватый свет на стены с облаками.
Я поправил одеяло. Она не проснулась. Только вздохнула и перевернулась на бок.
Постоял рядом. Послушал, как она дышит.
Потом вышел, закрыл дверь, пошёл к себе. Лёг в кровать. Один. Кровать была огромной, холодной и пустой.
Но знаешь что? Я заснул. Впервые за три недели я закрыл глаза и заснул. Быстро, без мыслей, без потолочных фонарей, без подсчётов мелочей.
А утром зазвонил будильник. Шесть ноль ноль. Я встал, пошёл на кухню, сварил кофе. Выпил стоя, глядя в окно. Рассвет был серый, тусклый, как и всё в октябре. Но где-то на горизонте, самом краю, была тонкая полоска оранжевого. Я допил кофе, поставил кружку в раковину.
Зашёл к Полинке. Она уже просыпалась, тёрла глаза и хмурилась.
— Поль, вставай. Блинчики будут.
Она сразу улыбнулась. Сонная, тёплая, с отпечатком подушки на щеке.
— С вареньем?
— С любым.
Она соскочила с кровати и побежала в ванную. Я слышал, как она громыхает стаканчиком, чистит зубы, плещется. Я стоял в коридоре и слушал. И внутри было не пусто. Не тяжело. Не больно. Было... ничего. Тишина. Как после грозы. Когда гром уже отгремел, дождь закончился, и только с деревьев ещё капает, и воздух свежий, мокрый, чистый.
Я пошёл на кухню жарить блинчики. Достал муку, яйца, молоко. Включил плиту. Сковородка нагрелась, масло зашипело. Полинка прибежала, забралась на табурет, уселась, болтая ногами.
— Пап, а мы сегодня вечером что будем делать?
— Не знаю, — сказал я. — А что хочешь?
— Мультики! И попкорн!
— Договорились.
Я налил тесто на сковородку. Оно зашипело, расплылось ровным кругом. Пузырьки поднимались, лопались, края подрумянивались. Я перевернул блин. Идеальный. Золотистый. Без единой дырки.
— Пап?
— Да?
— А мама когда придёт?
Я снял блин со сковородки. Положил на тарелку. Налил следующий. Плита тихо гудела.
— Мама теперь будет жить отдельно, Поль, — сказал я. — Но она тебя любит. И будет видеться с тобой часто.
— Почему отдельно?
— Потому что так бывает. Иногда взрослые решают жить по отдельности. Это не значит, что кто-то плохой. Просто так лучше.
— Для кого лучше?
Пять лет. А вопросы как у философа.
— Для всех, — сказал я.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ладно. Давай с клубничным.
Я положил ей варенья. Она начала есть, измазалась, и я вытер ей подбородок салфеткой. Она хихикнула.
Вечером, когда Полинка уснула перед телевизором, в обнимку с плюшевым котом, я перенёс её в кровать. Укрыл. Выключил свет.
Вернулся в гостиную. Телевизор бормотал что-то вполголоса. На журнальном столике лежал пульт, пустая миска из-под попкорна и жёлтый фломастер. Тот самый. Без колпачка.
Я взял фломастер. Покрутил в пальцах. Подошёл к тумбочке в прихожей. Открыл верхний ящик. Там лежали ключи, старые чеки, зажигалка, и... фотография. Наша с Леной. Свадебная. Маленькая, три на четыре, для документов. Она смеётся, я серьёзный. Потому что фотограф сказал «не моргайте», и я так старался не моргнуть, что забыл улыбнуться.
Я посмотрел на фотографию. Долго. Потом положил обратно в ящик, лицом вниз. Задвинул.
Прошёл на кухню, вымыл миску из-под попкорна. Вытер стол. Проверил, закрыта ли дверь. Выключил свет.
В квартире стало темно. Только из детской пробивалась тонкая полоска голубого, ночник-луна.
Я стоял в коридоре. В своей квартире. В своей жизни. Один. Ну, не совсем один. За стенкой спала Полинка, и мне завтра вставать в шесть, и надо было купить молоко, и в кране на кухне опять подтекало, и на работе завтра планёрка, и Серёга звал на рыбалку в субботу.
Жизнь не остановилась. Она просто стала другой.
Я зашёл в спальню. Лёг. Кровать всё ещё была большой и холодной. Но я подтянул одеяло, повернулся на бок, и в темноте увидел на тумбочке свой телефон. Экран мигнул. Сообщение от Серёги: «Червей купить или накопаем?»
Я усмехнулся. Набрал: «Купи. Я ленивый».
Положил телефон. Закрыл глаза.
Тишина. Но не та, пустая, звенящая. Другая. Спокойная. Как в доме, где только что закончили ремонт. Пахнет краской, всё непривычное, углы голые, мебели мало. Но стены крепкие. И пол ровный. И можно жить.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!