Экран телефона мигнул в темноте, и я машинально потянулся к нему. Три часа ночи. Кухня пахла остывшим кофе и чем-то кислым, забытым в раковине. Я сидел за ноутбуком, доделывал смету для заказчика, и глаза уже слипались. А телефон лежал не мой. Маринкин. Она оставила его на столе, когда пошла спать, и он тихо звякнул уведомлением. Я не собирался смотреть. Честно. Просто хотел перевернуть экраном вниз, чтобы не мешал. Но взгляд зацепился за строчку в превью сообщения. Одно слово. «Скучаю». И имя контакта, которое я не узнал.
Знаешь, бывает так... ты живёшь себе, работаешь, строишь что-то, думаешь, что у тебя всё нормально. Ну, не идеально, конечно. У кого идеально-то? Но нормально. Стабильно. И тут одно слово на чужом экране, и пол под ногами начинает качаться. Не сразу. Сначала ты даже не понимаешь, что произошло. Сидишь и думаешь: ну мало ли, подруга какая-нибудь, коллега... Бывает же, что люди пишут «скучаю» просто так. По-дружески.
Я отложил телефон. Вернулся к смете. Цифры плыли перед глазами. Потом встал, налил воды из-под крана и выпил залпом. Вода была тёплой и невкусной. Сел обратно. Посмотрел на телефон. Он лежал экраном вверх, и экран уже погас.
Мне тридцать шесть. Марине тридцать три. Мы вместе двенадцать лет, из них девять в браке. Сын Тёмка, семь лет. Живём в трёхкомнатной квартире на окраине, ипотека ещё четыре года. Я занимаюсь ремонтами, у меня небольшая бригада, три человека. Марина работает в страховой компании, менеджером. Обычная семейная история, каких тысячи. Никакой драмы. По крайней мере, я так думал.
Я не стал лезть в её телефон той ночью. Не потому что благородный. Просто испугался. Вот честно. Испугался того, что могу там найти. Легче было закрыть глаза и решить, что показалось. Что «скучаю» это ерунда. Что я устал и накручиваю себя.
Лёг рядом с Мариной. Она спала на боку, отвернувшись к стене. Волосы разметались по подушке, пахло её шампунем, чем-то цветочным. Я лежал и смотрел в потолок. За окном шумел дождь, капли стучали по подоконнику неровно, как будто кто-то выстукивал сообщение азбукой Морзе. Вот ведь бред какой в голову лезет в три часа ночи.
Утром всё было как обычно. Тёмка носился по коридору, не мог найти второй кроссовок. Марина жарила яичницу и параллельно разговаривала с кем-то по телефону, зажав его между ухом и плечом. Я пил кофе и смотрел на неё. Она была в домашних штанах и моей старой футболке, без макияжа, с пучком на голове. Красивая. Мне всегда нравилось, как она выглядит утром, вот такая, настоящая.
— Тём, посмотри под кроватью, — крикнула она в коридор, потом вернулась к телефону: — Да, Свет, я поняла. Давай в обед созвонимся.
Положила телефон на стол. Тот самый телефон. Я посмотрел на него и отвёл взгляд.
— Ты чего такой? — Марина поставила передо мной тарелку с яичницей.
— Какой?
— Не знаю. Хмурый.
— Не выспался, — я пожал плечами. — Допоздна сидел со сметой.
— А, ну да, — она кивнула и села напротив. — Опять этот заказчик капризничает?
— Ага.
Она намазала масло на хлеб, откусила и посмотрела в окно. Дождь не прекращался. На кухне горел жёлтый свет, и в этом свете её лицо казалось мягким, тёплым. Обычное утро. Обычная семья. Я ел яичницу и думал: может, правда показалось?
Но не показалось. И я это знал.
Следующие несколько дней я ходил как нормальный. Работал, возил Тёмку на тренировку, ужинал с Мариной, смотрел с ней сериал перед сном. Она клала голову мне на плечо, и я чувствовал тепло её макушки. Всё было как всегда. Но я начал замечать вещи, на которые раньше не обращал внимания.
Вот, например. Она стала чаще задерживаться на работе. Раньше это было раз в месяц, ну два. А тут три раза за неделю. Я не спрашивал, она сама говорила: «Конец квартала, отчёты». Нормально, бывает. Но однажды я позвонил ей в офис в семь вечера, и коллега сказала, что Марина ушла в пять.
Я не стал ничего говорить. Просто запомнил.
Ещё она начала заниматься спортом. Вернее, вернулась к нему. Пару лет назад бросила, сказала, что лень. А тут купила новые леггинсы, кроссовки, и стала ходить в зал три раза в неделю. Я, дурак, ещё обрадовался. Думал, ну здорово, жена за собой следит. Даже сказал ей:
— Классно выглядишь, Мариш.
Она улыбнулась, но как-то мимо меня. Знаешь, бывает такая улыбка, когда человек улыбается, но думает о чём-то другом. Я раньше не замечал. Или не хотел замечать.
И третье. Телефон. Она стала брать его с собой всюду. В ванную, в туалет, даже когда шла на балкон курить. Раньше он мог лежать на столе часами, и ей было всё равно. А тут он как будто прирос к руке. И она поставила на него пароль. Не то чтобы раньше его не было, но раньше я знал комбинацию. Тёмкин день рождения, четыре цифры. А тут я случайно попробовал, когда она была в душе, и не подошло. Сменила.
Мелочи. Три мелочи. По отдельности каждая ничего не значит. Подруга задерживается на работе, ну бывает. Пошла в зал, ну молодец. Пароль сменила, ну имеет право. Но когда складываешь их вместе...
Кошки на душе скребут, вот что. Скребут и скребут, и ты не можешь от них отмахнуться.
Я думал об этом на объекте, когда клал плитку в чужой ванной. Серёга, мой напарник, заметил, что я не в себе.
— Слышь, Димон, ты чего? Плитку криво кладёшь.
Я посмотрел. Действительно криво. Переложил.
— Всё нормально, — сказал я.
— Ага, вижу, как нормально. Ты третий раз за день пересчитываешь одно и то же. Дома что-то?
— Не, всё ровно.
Серёга пожал плечами и вернулся к работе. Он хороший мужик, не лезет, если не просят. Но я видел, что он не поверил.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Я держался. Не проверял её телефон, не следил, не задавал вопросов. Говорил себе: ты параноик, ты устал, тебе нужен отпуск. Люди не изменяют из-за того, что стали чаще ходить в зал. Это бред. Это в голове.
Но однажды вечером, в пятницу, Марина сказала, что идёт на день рождения к подруге. Оле. Я Олю знал, нормальная девчонка, они дружили со школы.
— Далеко?
— В центр, в кафе какое-то. Оля бронировала, — Марина красилась у зеркала в прихожей. На ней было платье, которое я не видел раньше. Тёмно-зелёное, облегающее. Она выглядела... ну, красиво. Даже слишком красиво для дня рождения подруги в кафе.
— Тёмку уложишь? — она обернулась.
— Конечно.
— Не жди, приду поздно, наверное.
— Ладно.
Она чмокнула меня в щёку. От неё пахло духами, которые я ей дарил на восьмое марта. Хорошими духами, дорогими. Она их берегла, надевала только на что-то важное.
Дверь закрылась. Я стоял в прихожей и смотрел на её домашние тапки, оставленные у порога. Розовые, с облезлым мехом. Рядом с ними стояли мои ботинки, перепачканные цементной пылью. Тёмкины кроссовки валялись как попало, один на боку, шнурки развязаны.
Я уложил Тёмку в девять. Почитал ему про какого-то робота, который спасал планету. Он уснул на середине, рот приоткрылся, рука свесилась с кровати. Я поправил одеяло и вышел.
Сел на кухне. Тишина. Холодильник гудел. За окном фонарь высвечивал кусок мокрого асфальта и бампер соседской машины. Я достал телефон и набрал Олю.
Она ответила на третий гудок.
— Дим? Привет. Что-то случилось?
— Привет, Оль. Не, всё нормально. Слушай, я тут Маринке звоню, она не берёт. Вы там шумите, наверное?
Пауза. Короткая, но я её услышал. Полсекунды тишины, которая сказала мне больше, чем любые слова.
— А... мы... да, тут громко, — Оля засмеялась, но как-то натянуто. — Я ей передам, что ты звонил, ладно?
— Оль, — я сказал спокойно. — Она с тобой сейчас?
Ещё одна пауза. Длиннее первой.
— Дим, ну конечно с нами. Просто отошла куда-то. В туалет, наверное.
— Понял. Спасибо.
Я положил трубку. Сидел и слушал, как гудит холодильник. Оля мне соврала. Я это знал точно, потому что перед звонком ей проверил Олин аккаунт в соцсетях. Она выкладывала фото в реальном времени, какие-то свечи на торте, подруги с бокалами. Марины ни на одном снимке не было. И в комментариях под постом «С днём рождения, Олечка!» Марина написала: «Прости, что не смогла прийти, обнимаю!» Два часа назад.
Значит, она не у Оли. Она где-то ещё. В зелёном платье и с дорогими духами.
Я встал. Налил воды. Выпил. Налил ещё. Руки не тряслись. Это странно, потому что внутри всё как будто сжалось в комок. Но руки были спокойные. Я поставил стакан в раковину, сел обратно и стал ждать.
Она вернулась в половине первого. Я слышал, как повернулся ключ, как она сняла туфли в прихожей, как прошла в ванную. Шум воды. Потом тишина. Потом она заглянула на кухню.
— Ты не спишь?
— Не спится, — я сидел за столом, перед мной стояла пустая чашка.
— Всё хорошо? — она прислонилась к дверному косяку. Волосы чуть влажные у висков, макияж смытый, глаза усталые. Или не усталые, а... сытые. Блин, даже не знаю, как это описать. Такое выражение лица, когда человек провёл хороший вечер и ещё не до конца из него вышел.
— Как у Оли? — спросил я.
— Здорово, — она улыбнулась. — Народу было много, музыка, танцы. Ты же знаешь Олю, она любит размах.
— Ага. Размах.
Она налила себе воды, села напротив. Я смотрел на её руки. Ногти свежие, аккуратные. Когда она успела сделать маникюр?
— Дим, ты точно в порядке? Ты странный какой-то.
— Нормально, — я улыбнулся. — Иди спать, Мариш. Я ещё посижу.
Она кивнула, встала, коснулась моего плеча, проходя мимо. Я почувствовал запах. Не её духов. Что-то другое. Табачный дым, но не сигаретный, а другой, как от трубки или сигар. Марина не курила сигары. И подруги её тоже.
Она ушла спать. А я сидел на кухне и понимал, что больше не могу делать вид. Что-то ломалось прямо сейчас, тихо, как трещина ползёт по стеклу. Ещё не разбилось, но уже не целое.
Утром, пока Марина была в душе, я сделал то, чего не хотел делать. Взял её телефон. Пароль она сменила, но я знаю Марину двенадцать лет. Попробовал дату нашей свадьбы. Не подошло. Попробовал её день рождения. Не подошло. Попробовал номер нашей квартиры. Подошло.
Открыл сообщения. И сразу увидел этот диалог. Имя контакта было записано как «Аптека». Просто «Аптека». Это было бы смешно, если бы не было так... ну, ты понимаешь.
Первое сообщение в диалоге. Одно слово.
«Скучаю».
И дальше. Десятки сообщений. За несколько недель. Я не стал читать всё, потому что душ в ванной ещё шумел, и у меня было мало времени. Но я увидел достаточно. «Хочу тебя увидеть». «Вчера было потрясающе». «Когда снова?». И ответы. Не от «Аптеки». От Марины. «Завтра после работы». «Я тоже скучаю». «Не могу перестать думать о тебе».
Я положил телефон на место. Ровно туда, где он лежал. Вышел из кухни. Зашёл в детскую. Тёмка ещё спал, раскинув руки, одеяло сбилось. Я накрыл его и сел рядом, на край кровати. Смотрел на его лицо. Нос мой, а вот ресницы Маринины, длинные, загнутые. Он дышал ровно и спокойно. Суббота, можно спать сколько хочешь.
Я сидел и думал: вот, значит, как бывает. Двенадцать лет, сын, ипотека, общие друзья, новогодние ёлки, совместные отпуска на море, эти дурацкие пельмени, которые мы лепим каждый год тридцать первого декабря... И «скучаю» от контакта под названием «Аптека».
Из ванной вышла Марина, завёрнутая в полотенце, мокрые следы на полу.
— Дим, ты завтракать будешь?
— Буду, — сказал я и встал.
Голос не дрогнул. Руки не тряслись. Я пошёл на кухню и поставил чайник. Как каждое утро. Как будто ничего не произошло.
Но внутри что-то уже щёлкнуло. Тихо, как замок...
---
Следующие три дня я жил как во сне. Нет, не так. Как в том состоянии, когда ты простыл и у тебя температура тридцать семь и три. Вроде не умираешь, но всё вокруг немного ватное. Звуки приглушены, цвета тусклые, и ты делаешь всё на автомате. Встал, оделся, выпил кофе, поехал на объект, положил плитку, забрал Тёмку из школы, поужинал, лёг спать. Марина рядом, дышит. Я на потолок смотрю и думаю.
Я думал не о том, о чём ты, наверное, решил. Не о том, кто он такой. Не о том, как давно. И даже не о том, что именно между ними было. Я думал о другом. О том, что я чувствую.
И вот что странно. Я не чувствовал ярости. Ну, знаешь, в фильмах же показывают: мужик узнаёт про измену жены, и всё, понеслось. Крики, разбитая посуда, хлопнувшая дверь. А у меня... тишина. Как будто внутри кто-то выключил звук. И в этой тишине я слышал только одно: ровное тиканье часов на кухне и собственное дыхание.
Серёга на работе опять заметил.
— Димон, ты реально как зомби ходишь. Может, к врачу?
— Не надо к врачу.
— Тогда скажи, что случилось. Мы ж не первый год работаем.
Я остановился. Мы стояли на балконе чужой квартиры, курили. Внизу двор, детская площадка, качели скрипят. Ветер гонял листья по асфальту, ноябрь уже, холодно.
— Серёг, ты когда-нибудь ловил свою на вранье? — спросил я.
Он затянулся, посмотрел на меня внимательно.
— В каком смысле?
— В прямом.
— Ну... Ленка мне как-то сказала, что к маме едет, а сама в торговый центр на распродажу поехала. Это считается?
Я усмехнулся. Но не ответил.
— Слушай, — Серёга помолчал. — Если ты про то, о чём я думаю... Ты уверен?
— Уверен.
— Нашёл что-то?
— Нашёл.
Он докурил, щелчком отправил бычок в пустую банку из-под краски.
— И что будешь делать?
— Пока не знаю.
— Поговори с ней, — он сказал это просто, как будто речь шла о протекающем кране. — Может, ерунда какая-нибудь. Может, не то, что ты думаешь.
— Может.
Но я знал, что это именно то, что я думаю. Потому что в понедельник вечером, когда Марина «задержалась на работе», я проехал мимо её офиса. Свет на этаже не горел. Стоянка пустая. Я не стал никуда ехать за ней, не стал следить. Просто посидел в машине минут десять, глядя на тёмные окна, и поехал домой. Забрал Тёмку у соседки бабы Вали, которая его присматривала, разогрел ему котлеты, проверил уроки.
Тёмка рисовал за столом, высунув кончик языка от усердия. Рисовал нашу семью. Палка, палка, огуречик. Три фигуры: он посередине, я слева, Марина справа. Солнце в углу. Дом. Дерево. Классика.
— Пап, а почему мама опять задерживается?
— Работа, Тём. Много дел.
— А у тебя тоже много дел?
— Тоже.
— А когда мы поедем в аквапарк? Мама обещала.
— Скоро.
Он кивнул и продолжил рисовать. Добавил собаку. У нас нет собаки, но Тёмка давно просит. Марина против, говорит, хлопот и так хватает.
Она пришла в девять. На этот раз без платья и духов. Обычная, в пальто, с сумкой, немного растрёпанная. Щёки розовые, то ли от холода, то ли...
— Привет, мальчики, — она поцеловала Тёмку в макушку. — Ох, устала как собака.
— Тёмка собаку рисовал, — сказал я.
— Да? Покажешь, Тём?
Она села рядом с ним, стала рассматривать рисунок, расспрашивать. Нормальная мама. Тёплая. Заботливая. Я стоял у плиты и разогревал ей ужин, и думал: как ты можешь? Как ты можешь вот так, спокойно, с улыбкой, как будто ничего нет? Как будто «Аптека» не существует?
Но я молчал. Потому что ещё не решил.
Знаешь, что самое паршивое в таких семейных историях? Не сам факт. Факт это больно, да, но ты его переживёшь. Самое паршивое это сомнение. Ты начинаешь вспоминать всё. Каждый вечер, каждый разговор, каждый момент, когда она смотрела в телефон и улыбалась. И ты думал, что это мемы от подруг. А может, это были не мемы. И ты перебираешь в голове, как старые фотографии, и каждая вторая теперь выглядит иначе.
Вот эта поездка к маме в июне. Она ездила на два дня. Одна. Я тогда ещё предложил с ней, а она сказала: «Да ну, чего ты будешь маяться, мама хотела со мной поговорить по-женски». Была ли она у мамы?
Вот эта корпоративная вечеринка в сентябре. Она пришла домой весёлая, пахнущая вином. Ничего особенного. Но сейчас я вспоминал, как она закрылась в ванной и долго стояла под душем.
Может, я накручиваю. Может, всё это ерунда, и я из обычных вещей делаю драму. Но «скучаю» в телефоне, записанное как «Аптека»... Это не ерунда.
В среду я решился. Не поговорить два.
Её ноутбук стоял на тумбочке в спальне. Старый, потёртый. Она на нём фильмы смотрела иногда и заходила в соцсети. Пароль я знал, она при мне вводила его сто раз и не прятала. Маринка вообще раньше ничего не прятала. Это недавно началось. Телефон, пароли, всё это.
Я открыл ноутбук. Зашёл в её почту. Ничего особенного, рабочие письма, рассылки от магазинов, запись к врачу. Потом зашёл в мессенджер, который был привязан к ноутбуку. И там я нашёл то, что искал.
Диалог с «Аптекой». На ноутбуке имя было полное. Олег.
Я стал читать с начала. С самого первого сообщения.
Первое написал он, три месяца назад: «Привет. Рад был познакомиться сегодня. Ты забыла шарф в моей машине :)».
Марина ответила через час: «Ой! Спасибо, что написал. Это мой любимый шарф, я уже расстроилась».
Он: «Могу вернуть. Кофе?»
Она: «Давай :)»
Вот так. Шарф. Кофе. Смайлик. Всё начинается с ерунды. Всегда.
Дальше разговоры стали длиннее. Он рассказывал о себе, она о себе. Он оказался каким-то маркетологом, на пять лет старше, разведённый, без детей. Они обсуждали фильмы, музыку, книги. Марина писала ему вещи, которые мне не говорила. Про то, что чувствует себя уставшей. Про то, что жизнь стала однообразной. Про то, что ей иногда кажется, что она превратилась в функцию: жена, мать, менеджер. А Марина как человек куда-то делась.
Знаешь, вот это было больнее всего. Не те сообщения, которые пошли потом, с «хочу тебя» и «вчера было невероятно». А вот это. Потому что я читал и понимал: она не со мной это обсуждала. Она могла прийти ко мне и сказать: «Дим, мне плохо, мне чего-то не хватает». А она пошла к чужому мужику. И он ей кивал, улыбался, наливал кофе и говорил: «Я тебя понимаю». А я... я клал плитку и думал, что у нас всё нормально.
Дальше переписка уже пошла в другую сторону. Через месяц после знакомства. «Я не могу перестать о тебе думать». Это написала она. Не он. Она. Потом была их первая встреча «не за кофе». Я понял это по датам. Тот самый вечер, когда она якобы ездила к маме. В переписке за тот день было: «Номер 412. Жду». Это написал он. Она ответила: «Еду». Одно слово. Без смайликов, без кокетства. Просто «еду». Как человек, который уже всё для себя решил.
Я сидел перед ноутбуком и чувствовал, как в груди становится тесно. Не больно, нет. Тесно. Как будто рёбра сжались и не хотят отпускать воздух. Я заставил себя дышать. Вдох. Выдох. За окном сигналила машина, кто-то во дворе крикнул: «Подвинь тачку!» Обычная жизнь. Обычный день.
Я читал дальше. Не мог остановиться, хотя каждое сообщение было как ожог. Она писала ему: «С тобой я чувствую себя живой». Ему. Не мне. За двенадцать лет она ни разу не сказала мне такого. Или говорила, а я не слышал? Нет. Я бы запомнил. Такие вещи запоминаются.
Были фотографии. Она присылала ему свои фото. Не откровенные, нет. Ну, почти. Она в том зелёном платье, которое я видел. В зеркале, с полуулыбкой, волосы распущены. Подпись: «Сегодня для тебя». Для него. Платье было для него.
Я закрыл ноутбук. Встал. Пошёл на кухню. Открыл кран, сунул руки под холодную воду и держал, пока пальцы не заныли. Потом вытер руки полотенцем, которое Тёмка разрисовал фломастерами, и долго стоял, глядя в окно.
Двор. Лавочка. Голуби. Бабка с тележкой. Мир продолжался. Ему было наплевать на то, что у какого-то Димы из трёхкомнатной квартиры на девятом этаже рушится семейная жизнь.
Они вернулись через полтора часа. Тёмка ворвался в квартиру с воплем:
— Пап, мне поставили пломбу! Синюю!
— Круто, — я присел, рассмотрел его открытый рот, похвалил синюю пломбу.
Марина стояла в дверях, снимала сапоги. Обычная. В куртке, в джинсах. Никакого зелёного платья. Просто жена, которая вернулась от зубного с ребёнком.
— Там пробки были, кошмар, — она повесила куртку. — Ты обедал?
— Нет ещё.
— Давай я сварганю что-нибудь.
— Давай.
Она прошла на кухню. Мимо меня. Задела плечом. Я почувствовал её запах. Обычный, домашний, никаких чужих духов. Просто Марина. Моя жена. Мать моего сына. Женщина, которая пишет чужому мужчине «еду» и ездит в номер четыреста двенадцать.
Я пошёл в ванную, закрыл дверь, сел на край ванны и минуту просто сидел. Потом включил воду, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Щетина, тёмные круги, морщина на лбу, которой год назад не было. Тридцать шесть лет. Не красавец, но и не урод. Руки рабочие, широкие ладони, мозоль на указательном пальце от инструмента. Нормальный мужик.
Так почему? Что я сделал не так? Или чего не сделал?
Эти вопросы крутились в голове дни напролёт. Я перебирал нашу жизнь, как чётки. Вот мы познакомились, мне двадцать четыре, ей двадцать один. Вечеринка у общих знакомых. Она смеялась так, что весь зал оборачивался. Я подошёл, сказал что-то дурацкое, она засмеялась ещё громче. Через неделю первое свидание. Через три месяца она переехала ко мне в однушку на окраине. Через год свадьба. Скромная, двадцать человек, шашлыки на даче у её родителей.
Потом были годы. Обычные годы. Ремонт в квартире, который я делал сам, по вечерам после работы. Беременность, Тёмкино рождение, бессонные ночи, крики, колики, первые шаги, первое слово. Ипотека. Переезд. Новая мебель, которую выбирали вместе, ругаясь из-за цвета дивана. Она хотела серый, я хотел коричневый. Купили серый. Я уступил. Как всегда.
Может, в этом дело? Может, я слишком часто уступал? Слишком мало спорил, слишком мало удивлял? Стал предсказуемым, как расписание электричек? Утром кофе, днём работа, вечером ужин, сериал, сон. Выходные с Тёмкой или на объекте, если сроки горят. Отпуск раз в год, Турция или Краснодарский край. Одно и то же. Одно и то же.
Но, блин... Я же работал. Для неё, для Тёмки, для нас. Я тянул эту ипотеку, я поднимал бригаду с нуля, я вставал в шесть утра и ложился в час ночи. Я не пил, не гулял, не тратил деньги на ерунду. Я был надёжным. Разве это плохо? Разве за это наказывают?
В четверг вечером я не выдержал. Позвонил матери. Не для того, чтобы рассказать. Просто голос услышать.
— Дима? Ты чего так поздно?
— Привет, мам. Да нормально всё. Как ты?
— Спина болит, давление скачет. А так ничего. Тёмка как?
— Тёмка хорошо. Пломбу поставили, синюю.
— Господи, синюю? Это что за мода?
— Детская. Ему нравится.
— А Марина?
— Марина... нормально.
Мама помолчала. Она всегда чувствовала, когда я что-то недоговариваю. Даже по телефону.
— Дим, у вас всё хорошо?
— Да, мам. Всё хорошо.
— Точно?
— Точно.
Она не поверила. Но не стала давить. Мама у меня мудрая, она знает, что мужику нужно время, чтобы самому разобраться. Не лезет, пока не попросишь.
— Ладно, — сказала она. — Береги себя. И приезжайте на выходных, я пирогов напеку.
— Приедем, мам.
Я положил трубку и почувствовал, что горло сжалось. Не заплакал. Я вообще не плачу. Последний раз плакал, когда Тёмка родился, и то от радости. Но горло сжалось, и я долго откашливался, стоя на балконе, глядя на ночной город. Огни, машины, чья-то жизнь в чужих окнах. Кто-то ужинает, кто-то ругается, кто-то целуется. А я стою и не знаю, что делать со своей жизнью.
Решение пришло в пятницу. Не то чтобы пришло. Оно скорее созрело. Как нарыв, который наконец прорвался.
Марина объявила, что в субботу вечером у неё «встреча с девочками». Посиделки, вино, разговоры. Обычное дело.
— Где? — спросил я.
— У Кати. Она недавно переехала, хочет показать квартиру.
— У Кати, — повторил я.
— Ага.
Я кивнул. Она ушла в спальню переодеваться. Я достал телефон и написал Кате. Мы не особо общались, но номер был.
«Привет, Кать. Это Дима, муж Марины. Она сегодня к тебе собирается, хотел спросить, во сколько, чтобы Тёмку рассчитать».
Катя ответила через пять минут: «Привет, Дим! Ой, а у меня сегодня вообще ничего не планировалось... Может, я что-то пропустила? Напишу Маринке, уточню».
Я быстро ответил: «Не надо, Кать. Я, видимо, перепутал даты. Извини, что побеспокоил». И добавил смайлик. Чтобы она не напряглась и не позвонила Марине.
Вот и всё. Даже Катя не в курсе. Значит, Марина даже не потрудилась подстраховаться с этой стороны. Или настолько уверена, что я не стану проверять.
Марина вышла из спальни. Джинсы, свитер, лёгкий макияж. Не зелёное платье, нет. Она же учится. Понимает, что нельзя каждый раз наряжаться как на свидание. Маскируется.
— Тёмка у бабы Вали? — она взяла сумку.
— Я сам с ним посижу.
— Ну ладно, — она наклонилась, чмокнула меня. — Не скучай.
Не скучай. Забавно. «Скучаю» она пишет другому.
Дверь закрылась. Я подошёл к окну в кухне. Через минуту увидел, как она вышла из подъезда. Не пошла к остановке. Стояла на тротуаре, смотрела на телефон. Потом подъехала тёмная машина. Не такси, без шашечек, без наклеек. Обычная иномарка. Марина села на переднее сиденье. Машина уехала.
Я стоял у окна и смотрел, как задние фонари растворяются в потоке. Красные огни. Мигнул поворотник. Ушла.
— Пап, а мультик можно?
Тёмка стоял за спиной в пижаме, босой, с плюшевым динозавром под мышкой.
— Можно, — я взял его на руки, отнёс на диван, включил мультфильм, укрыл пледом. — Только один, и спать.
— Два?
— Полтора.
— Так не бывает!
— Бывает. Смотри один длинный.
Он засмеялся. Я сел рядом, и он привалился ко мне тёплым боком. На экране какие-то зверюшки спасали лес от злодея. Тёмка комментировал каждую сцену. А я сидел и думал.
Не о Марине. Не об Олеге. О Тёмке. О том, что будет с ним, если я сделаю то, что собираюсь. О том, как он будет рисовать семью после развода. Двух отдельных человечков и себя посередине, с линией, разделяющей лист пополам. Дети так рисуют, я где-то читал.
Тёмка уснул на втором мультике. Я отнёс его в кровать, подоткнул одеяло, поцеловал в лоб. Он пах мылом и чем-то сладким, как все дети. Я постоял над ним и тихо вышел.
Сел за кухонный стол. Тот самый стол, за которым мы завтракаем каждое утро. За которым Тёмка делает уроки. За которым мы с Мариной когда-то сидели допоздна, когда только переехали, пили вино, строили планы. Она хотела собаку, и я обещал, что заведём, когда Тёмка подрастёт. Она хотела поехать в Италию, и я говорил: «Вот ипотеку закроем и поедем». Всё «потом». Всё «вот-вот».
Может, она устала ждать. Может, это моя вина. Не измена, нет. Измена это её выбор, её ответственность. Но то, что она искала кого-то... Может, я дал повод.
А может, и нет. Может, некоторые люди просто так устроены. Им мало. Всегда мало. И сколько ни давай, они найдут то, чего не хватает, и побегут за этим.
Я просидел до её возвращения. Она пришла в одиннадцать. Тихо разулась, прокралась в ванную. Потом легла рядом. Я не спал, но притворился. Она повернулась ко мне спиной, натянула одеяло до подбородка. Через пять минут дыхание выровнялось. Уснула. Спокойно, мирно, как человек с чистой совестью.
А я лежал и принимал решение. Не сердцем. Головой. Холодно, расчётливо, как считаю смету на объекте. Стоимость материалов, стоимость работ, стоимость времени. Только здесь другие цифры. Стоимость лжи. Стоимость доверия. Стоимость семи лет Тёмкиной жизни.
К утру я знал, что буду делать.
В воскресенье я поехал к маме. Один, без Марины и Тёмки. Сказал, что надо помочь с краном на кухне, он подтекает.
Мама открыла дверь, посмотрела на меня и всё поняла. Без слов. Мамы так умеют.
— Заходи, — сказала она. — Я борщ сварила.
Я разулся, прошёл на кухню. Знакомый запах, бульон и лавровый лист,ые стены, старые занавески с подсолнухами, которые висят тут с моего детства. Мама налила борщ, поставила передо мной, села напротив.
— Ешь.
Я не схватилась за сердце. Просто кивнула. Медленно, как будто подтверждала что-то, что давно подозревала.
— Давно?
— Месяца три, похоже.
— Ты с ней говорил?
— Нет ещё.
— А хочешь?
Я задумался. Хочу ли я говорить с ней? Что она скажет? «Прости, это ничего не значит»? «Я запуталась»? «Давай попробуем заново»?
— Не знаю, мам. Не знаю, что это изменит.
Она встала, убрала тарелку, налила чай. Поставила передо мной чашку, ту самую, с отколотой ручкой, из которой я пил ещё школьником.
— Дим, я тебе одно скажу. Ты взрослый мужик, ты сам решишь. Но Тёмка... Тёмка ни в чём не виноват.
— Я знаю, мам.
— И ты ни в чём не виноват.
Я посмотрел на неё. Она смотрела прямо, без жалости, без слёз. С той силой, которая у неё была всегда. Она одна меня растила, отец ушёл, когда мне было четыре. Я его почти не помню. Помню только запах табака и большие руки. И как он однажды не вернулся.
— Мам, я не хочу как отец.
— Ты не как отец, — она сказала это твёрдо. — Твой отец ушёл от нас. А ты... ты уходишь от того, кто ушёл от тебя. Это разные вещи.
Я допил чай. Починил кран. Обнял маму. Уехал.
В машине, на светофоре, я позвонил Серёге.
— Серёг, можешь подменить меня на следующей неделе? Мне нужны дня три.
— Конечно. Всё нормально?
— Нет. Но будет.
Он не стал расспрашивать. Просто сказал: «Понял. Держись, братан».
Я приехал домой. Марина готовила обед, Тёмка играл в комнате. Обычное воскресенье. Пахло жареной курицей и картошкой. На окне новый цветок, который Марина купила на прошлой неделе, какой-то с листьями как лопухи.
— О, ты вовремя, — она обернулась от плиты. — Через десять минут будет готово. Как мама?
— Нормально. Кран починил.
— Молодец.
Молодец. Я молодец. Чиню краны, плачу ипотеку, вожу сына на тренировку. Молодец, Дима. Хороший мальчик. Надёжный.
Мы пообедали втроём. Тёмка рассказывал про школу, про мальчика Кирилла, который принёс на урок живую лягушку. Марина смеялась. Я смотрел на неё и думал: ты даже не подозреваешь, что я знаю. Ходишь по этой кухне, смеёшься, жаришь курицу и думаешь, что всё под контролем. Что муж ничего не видит, ничего не замечает. Что можно жить на два дома и никто не узнает.
Но я узнал. И это меняет всё.
После обеда, пока Тёмка смотрел мультики, я подошёл к Марине. Она мыла посуду, стоя к мне спиной. Тонкая шея, родинка за левым ухом, которую я целовал тысячу раз.
— Мариш.
— М?
— Нам надо поговорить.
Она не обернулась сразу. Продолжала тереть тарелку губкой. Раз, два, три. Тарелка уже была чистая, но она тёрла.
— О чём? — голос спокойный. Почти.
— Не сейчас. Когда Тёмка уснёт.
Она обернулась. Посмотрела на меня. И я увидел это. На секунду, на полсекунды. Страх. Мелькнул и спрятался за привычной улыбкой.
— Ладно, — сказала она. — Хорошо.
И вернулась к посуде...
---
Тёмка уснул в девять. Я прочитал ему книжку, подоткнул одеяло, выключил ночник. Динозавр, как всегда, занимал полподушки. Тёмка обнимал его одной рукой, другая свисала с кровати. Я задержался в дверях, посмотрел на него. Подумал: что бы ни случилось дальше, ты будешь в порядке. Я об этом позабочусь.
Вышел. Закрыл дверь тихо, так, чтобы замок не щёлкнул.
Марина сидела на кухне. Перед ней стояла чашка с чаем, к которому она не притронулась. Пар уже не шёл. Чай остывал. Она сидела и крутила обручальное кольцо на пальце. Туда-сюда, туда-сюда. Как будто оно вдруг стало мало или, наоборот, велико.
Я сел напротив. Между нами стол, за которым мы ели, смеялись, ругались, мирились. Стол, на котором Тёмка нацарапал фломастером своё имя, криво и задом наперёд. Мы не стали закрашивать, оставили.
— Так о чём ты хотел поговорить? — спросила она.
Я молчал. Не для эффекта. Просто собирался с мыслями. Хотел сказать правильно. Не на эмоциях, не с криком. Спокойно.
— Я знаю про Олега, — сказал я.
Тишина. Ну, не совсем тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей бубнил телевизор. Но между нами тишина была такая, что воздух стал густым.
Марина побледнела. Не как в кино, когда кровь отливает от лица за секунду. А медленно, постепенно, как будто свет на кухне стал тусклее. Она перестала крутить кольцо. Руки легли на стол, ладонями вниз, как будто она пыталась удержаться.
— Что... что ты знаешь? — голос тихий, сдавленный.
— Всё, — я сказал. — Переписку. Встречи. «Аптеку» в контактах. Номер четыреста двенадцать.
Она закрыла глаза. На секунду. Потом открыла. И я увидел, что они мокрые.
— Дима...
— Подожди, — я поднял руку. — Дай мне сначала сказать. Потом ты.
Она кивнула. Сглотнула. Потянулась к чашке, но не взяла, просто обхватила пальцами.
— Я не буду спрашивать, почему, — начал я. — И не буду спрашивать, как давно. Я и так знаю. Три месяца. С того дня, когда ты «забыла шарф в его машине». Я прочитал всю переписку, Марин. Всю. От первого сообщения до последнего.
Она вздрогнула. Всем телом, мелко, как от холода.
— Я не буду кричать, — продолжил я. — Не буду бить посуду и хлопать дверями. Мне тридцать шесть, я не мальчик. Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я тебе верил. Двенадцать лет. Безоговорочно. Ты могла сказать мне, что луна из сыра, и я бы подумал: ну, наверное, бывают такие луны. Потому что ты моя жена. И я тебе доверял.
У неё потекли слёзы. Она не вытирала их. Они скатывались по щекам и капали на стол, рядом с Тёмкиной надписью фломастером.
— Дим, пожалуйста... — она начала, но я покачал головой.
— Я ещё не закончил. Знаешь, что меня убило больше всего? Не секс. Не то, что ты с ним спала. Хотя да, это больно, не буду врать. Но больше всего убило вот что. Ты написала ему: «С тобой я чувствую себя живой». Ему. Мужику, которого ты знаешь три месяца. А мне, мужику, который двенадцать лет рядом, который строил эту жизнь с тобой, ты ни разу не сказала, что тебе чего-то не хватает. Ни разу, Марин. Ты просто взяла и ушла. Молча.
— Я не уходила...
— Уходила. Каждый раз, когда садилась в его машину, ты уходила. Каждый раз, когда врала мне про Олю, про Катю, про работу. Ты уходила.
Она всхлипнула. Закрыла лицо руками. Плечи тряслись.
Я сидел и смотрел на неё. И знаешь что? Мне было её жалко. Правда. Не потому что я такой великодушный, а потому что она выглядела маленькой и жалкой за этим столом. Как Тёмка, когда его ругают и он не знает, куда деться. Но жалость не значит прощение.
Она отняла руки от лица. Глаза красные, тушь размазана, нос шмыгает. Некрасивая. И почему-то именно сейчас мне стало окончательно ясно: всё кончилось.
— Дим, я хочу объяснить, — она говорила быстро, сбивчиво, глотая слова. — Я не знаю, как это случилось. Правда не знаю. Мы познакомились случайно, на конференции, я уронила шарф, он поднял, мы разговорились... Я не планировала. Я не хотела...
— Но сделала.
— Да. Сделала. И мне... мне стыдно. Мне ужасно стыдно, Дим.
— Хорошо, — я кивнул. — Стыдно. А зачем продолжала?
Она замолчала. Потёрла глаза тыльной стороной ладони, размазав тушь ещё больше.
— Я не знаю, — прошептала она. — С ним было... по-другому. Он разговаривал со мной. Спрашивал, как я себя чувствую. Слушал. Замечал.
— А я не разговаривал?
— Ты... — она запнулась. — Ты хороший муж, Дим. Ты правда хороший. Ты надёжный, ты сильный, ты всегда рядом. Но ты... ты перестал меня видеть. Давно. Я для тебя стала частью обстановки. Как этот стол. Как этот холодильник. Я просто была. И всё.
Я откинулся на спинку стула. Посмотрел на неё. Она говорила и плакала одновременно, и в её словах была доля правды. Маленькая, кривая, неудобная доля правды, которую я не хотел признавать, но она была.
Но я не собирался принимать это как оправдание.
— Марин, — сказал я. — Допустим, ты права. Допустим, я перестал замечать. Допустим, я стал предсказуемым и скучным. Ладно. Но у нормальных людей в такой ситуации есть варианты. Поговорить. Пойти к психологу. Устроить скандал, в конце концов. Сказать мне в лицо: «Дима, мне плохо, мне не хватает внимания, я задыхаюсь». Хоть что-то. А ты выбрала другое. Ты выбрала чужого мужика и ложь. Это не про меня, Марин. Это про тебя.
Она молчала. Слёзы всё ещё текли, но она больше не всхлипывала. Сидела тихо, как человек, которого ударили и он ещё не понял куда.
— Я могу всё прекратить, — сказала она наконец. — Прямо сейчас. При тебе. Позвоню ему и скажу, что всё кончено. Удалю номер. Всё. Дим, я хочу быть с тобой. С тобой и Тёмкой. Это моя семья. Я просто... я потерялась. Я ошиблась. Люди ошибаются.
— Люди ошибаются один раз, — сказал я. — Ты ошибалась три месяца подряд. Каждый день. Каждое враньё это отдельная ошибка. Каждое «я на работе задержусь» это отдельная ошибка. Каждый раз, когда ты ложилась рядом со мной после него, это отдельная ошибка. Ты не ошиблась, Марин. Ты выбирала. Снова и снова.
Она закусила губу. Так сильно, что побелела кожа.
— И что теперь? — прошептала она. — Что ты хочешь?
— Развод.
Слово упало на стол между нами, как камень. Тяжёлое, гладкое, окончательное.
— Нет, — она мотнула головой. — Нет, Дим. Пожалуйста. Не так. Давай попробуем. Давай я...
— Марин, — я перебил её спокойно, без злости. — Я уже попробовал. Две недели я ходил и пробовал. Пробовал не замечать. Пробовал найти оправдания. Пробовал убедить себя, что это можно пережить. Не могу. Каждый раз, когда ты берёшь телефон, я думаю: кому она пишет? Каждый раз, когда ты задерживаешься, я думаю: где она? С кем? Я не хочу так жить. Я не буду так жить.
— А Тёмка? — она схватилась за это, как утопающий за верёвку. — Ты подумал о Тёмке? Ему семь лет, Дим. Ему нужен отец. Ему нужна семья.
— Ему нужны родители, которые не врут друг другу. Ему нужен отец, который уважает себя. И мать, которая... — я осёкся. Не хотел говорить лишнего. — Я буду рядом. Я никуда не денусь от Тёмки. Но с тобой я жить не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— Какая разница?
Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то менялось. Сначала был страх, потом отчаяние, потом... злость? Нет. Обида. Глубокая, тёмная обида человека, который понимает, что его не простят, и не может с этим смириться.
— Значит, вот так, — она сказала тихо. — Двенадцать лет. И вот так.
— Ты сама это сделала, Марин. Не я.
— Я знаю! — она повысила голос, потом осеклась, посмотрела в сторону детской. Понизила до шёпота. — Я знаю, что это я. Но ты... ты даже не пытаешься понять. Тебе проще отрезать и уйти, чем разобраться.
— А в чём разбираться? — я наклонился вперёд. — Объясни мне. В чём? Ты спала с другим мужчиной. Несколько раз. Врала мне в лицо. Улыбалась и врала. Целовала Тёмку и врала. Ложилась в нашу кровать и врала. В чём тут разбираться?
Она открыла рот и закрыла. Открыла снова.
— Я любила тебя, — сказала она. — Я и сейчас люблю.
— Нет, — я покачал головой. — Нет, Марин. Так не любят. Когда любят, не пишут другому «скучаю» в три часа ночи. Когда любят, не садятся в чужую машину в субботу вечером. Когда любят... — я замолчал. Почувствовал, что голос начинает подрагивать, и замолчал. Подождал. Сделал вдох.
— Когда любят, не прячут человека под именем «Аптека» в телефоне.
Она вздрогнула. Видимо, до этого момента она не знала, что я знаю про «Аптеку». Маленькая деталь, а ударила сильнее всего остального.
— Это... это он так записался, — пробормотала она.
— Неважно.
— Дим, послушай...
— Нет, — я встал. Стул скрипнул по полу. — Я всё сказал. Завтра я поеду к маме. Поживу у неё, пока не найду квартиру. Тёмку заберу в среду и пятницу, как договоримся. Остальное через юриста.
— Через юриста?! — она встала тоже. — Дим, мы же не чужие люди! Мы можем...
— Мы уже чужие, Марин.
Это остановило её. Как стена. Она стояла посреди кухни, в домашних штанах и моей старой футболке, босая, с красными глазами и размазанной тушью, и я видел, как до неё доходит. Не слова. Смысл. Что я не торгуюсь. Не ставлю условия. Не жду, что она упадёт на колени и я передумаю. Я уже решил. И это решение не обсуждается.
— Ты не можешь вот так, — сказала она. — Просто взять и уйти. Без шанса. Без...
— Ты дала мне шанс? — спросил я. — Когда садилась в его машину, ты думала о шансе? Когда врала про Олю, про Катю, про работу? Ты давала мне шанс всё это время?
Она молчала. Я стоял у двери кухни, и между нами было два метра. Два метра линолеума, который я сам стелил три года назад. Криво, кстати. В углу у холодильника он до сих пор немного топорщится. Я всё собирался переделать и не переделал.
— Я поговорю с Тёмкой, — сказал я. — Спокойно. Без подробностей. Скажу, что папа и мама какое-то время поживут отдельно. Он маленький, он не поймёт сразу. Но он привыкнет. Дети привыкают.
— Не все, — она сказала это тихо, почти шёпотом.
— Я привык, — ответил я. — Когда мой отец ушёл, мне было четыре. Я привык.
Она села обратно. Медленно, как будто ноги не держали. Положила руки на стол, уставилась на них. Кольцо блестело на безымянном пальце.
— Ты даже не кричишь, — сказала она. — Лучше бы кричал.
— Зачем?
— Потому что тогда я бы знала, что тебе не всё равно.
Я посмотрел на неё. Долго. Она подняла глаза, и мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё. Все двенадцать лет. Та вечеринка, где она смеялась. Первая ночь в моей однушке. Свадьба на даче. Тёмка на руках, красный, орущий, только что из роддома. Новый год, пельмени, ёлка. Ссоры из-за ерунды, примирения в темноте. Всё.
— Мне не всё равно, — сказал я. — Именно поэтому я ухожу.
Она заплакала снова. Не так, как раньше, тихо и сдержанно. А в голос, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить Тёмку. Плечи ходили ходуном, и я видел, как она пытается остановиться и не может.
Я стоял и смотрел. И мне было больно. Мне было так больно, что хотелось сесть рядом, обнять её и сказать: «Ладно, проехали, давай забудем». Но я не сел. Потому что знал: если сяду, если обниму, если скажу «ладно», то завтра снова буду смотреть в потолок и думать, кому она пишет. И послезавтра. И через месяц. И через год. И это будет не жизнь, а медленное гниение. Мне хватило двух недель. Хватит.
Я развернулся и ушёл в спальню. Достал из шкафа сумку, ту, с которой мы ездили в отпуск. Серая, потёртая, с оторванной молнией на боковом кармане. Положил туда джинсы, пару футболок, свитер, бельё. Зубную щётку из ванной. Бритву. Зарядку от телефона. Немного. Остальное заберу потом.
Марина появилась в дверях спальни.
— Дим, не сегодня. Пожалуйста. Не уезжай сегодня. Утром поговорим ещё раз. На свежую голову.
— У меня голова свежая, — я застегнул сумку. — Я две недели думал, Марин. Двадцать четыре часа в сутки. На работе, дома, в машине, ночью, когда ты спала. Свежее некуда.
— Но сейчас ночь...
— Мама ждёт.
— Ты ей рассказал?!
— Да.
Она прижала ладонь ко рту. Как будто это было хуже всего. Не то, что я знаю. Не то, что развод. А то, что моя мама знает. Что кто-то ещё знает. Что это перестало быть тайной.
— Господи, Дим... Зачем?
— Потому что мне нужно было с кем-то поговорить. А с тобой я не мог. Ты была занята.
Это было жёстко. Я знаю. Но я не жалею. Потому что это была правда.
Я взял сумку, прошёл мимо неё в прихожую. Надел ботинки, те самые, в цементной пыли. Куртку. Проверил, что ключи от машины в кармане.
— Дим, — она стояла в коридоре, прислонившись к стене. — Я прошу тебя. Не так. Не сейчас. Давай хотя бы ради Тёмки...
— Ради Тёмки я и делаю это спокойно, — сказал я. — Без криков, без скандалов. Чтобы он проснулся утром и не слышал, как его родители орут друг на друга. Я поговорю с ним. Нормально. По-человечески. Но не сегодня.
Она молчала. Слёзы уже высохли. Осталось лицо, бледное, с тёмными кругами, похожее на маску.
— Ты никогда меня не простишь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
Я подумал секунду.
— Может, когда-нибудь прощу, — сказал я. — Но жить с тобой не буду. Это разные вещи.
Я открыл дверь. На лестничной площадке горела тусклая лампочка. Пахло сыростью и чьим-то ужином. Из-за соседской двери доносился телевизор, какое-то ток-шоу, аплодисменты, смех.
— Дим.
Я обернулся. Она стояла в проёме двери, держась за косяк одной рукой. Маленькая, босая, в моей футболке.
— Мне очень жаль, — сказала она.
— Мне тоже, — ответил я. И закрыл дверь.
Лифт не работал. Я пошёл пешком, девять этажей вниз. Ступеньки гулко отзывались под ботинками. На пятом этаже остановился, постоял. Сумка оттягивала плечо. Стена была исписана маркером, какие-то детские каракули и номера телефонов. Я прислонился к ней лбом. Холодный бетон. Постоял так с минуту. Потом выпрямился и пошёл дальше.
Машина стояла во дворе, под фонарём. Ноябрьский ветер гонял мусор по асфальту. Я сел за руль, кинул сумку на заднее сиденье. Повернул ключ. Двигатель заурчал. Печка задула тёплым воздухом, и в салоне запахло пылью.
Я сидел и смотрел на окна нашей квартиры. Девятый этаж, два окна слева. Свет горел на кухне. Потом погас. Через минуту зажёгся в спальне. Потом тоже погас. Она легла.
Я достал телефон. Открыл контакты. Нашёл «Марина». Долго смотрел на имя. Не удалил. Не заблокировал. Просто убрал сердечко, которое стояло рядом с именем. Мелочь. Но мне стало чуть легче.
Поехал к маме.
Дорога заняла сорок минут. Город был пустой, фонари мелькали, как жёлтые бусины на чёрной нитке. Радио я не включал. Ехал в тишине и слушал мотор. На одном из перекрёстков, на красном, рядом остановилось такси. Сзади сидела пара. Молодые, лет двадцать пять. Она смеялась, он что-то шептал ей на ухо. Зелёный загорелся, такси уехало.
Я подумал: мы были такими. Когда-то. Давно.
У маминого дома я припарковался и ещё минут пять сидел в машине. Не мог заставить себя выйти. Потому что выйти из машины значило войти в новую жизнь. Жизнь, где я не муж. Где я мужик с сумкой, который ночует у мамы. Где мне тридцать шесть, и всё, что я строил двенадцать лет, рухнуло.
Но потом я вспомнил Тёмкино лицо. Сонное, спокойное, с динозавром под боком. И подумал: ради него я должен быть в порядке. Не сломанным. Не раздавленным. В порядке.
Я вышел из машины. Ноябрьский воздух ударил в лицо, холодный, с привкусом мокрых листьев. Я вдохнул. Глубоко. Первый нормальный вдох за две недели.
Мама открыла дверь, не спрашивая кто. Она ждала. Молча посторонилась, пропустила меня, забрала сумку. Я разулся в прихожей, прошёл на кухню. На столе стояла тарелка с бутербродами, накрытая салфеткой, и чашка. Мама налила чай, села напротив.
— Ешь, — сказала она.
Я ел. Хлеб с маслом и колбасой. Как в детстве. Чай крепкий, сладкий, она помнила, что я кладу два куска сахара.
— М сидел тут.
Я допил чай. Она убрала посуду. Постелила мне в моей старой комнате, на диване, который помнил ещё мою школьную спину. Обои те же, в полоску, выцветшие. На полке книги, которые я читал в девятом классе. Модель самолёта, которую клеил с дедом.
Я лёг. Потолок был низкий, белый, с трещинкой в углу. Я смотрел на эту трещинку и думал: странно. Я потерял жену, дом, привычную жизнь. А чувствую не пустоту. Чувствую... ясность. Как будто пелена, которая висела перед глазами, наконец сползла. И мир стал чётким. Некрасивым, но чётким.
Утром я позвонил юристу. Знакомый Серёги, занимался разводами. Деловой, сухой, без лишних вопросов. Я изложил ситуацию. Он сказал: «Понял. Приезжайте, обсудим детали». Я поехал.
Детали оказались простыми и неприятными. Квартира в ипотеке, оформлена на двоих. Тёмке семь лет. Суд, скорее всего, оставит его с матерью. Я имею право на общение, расписание визитов. Алименты.
— Вы хотите оспаривать место жительства ребёнка? — спросил юрист.
— Нет, — сказал я. — Он привык к ней. К школе, к друзьям. Не хочу его таскать. Но я хочу нормальный график. Среда, пятница, каждые вторые выходные. И каникулы пополам.
— Разумно, — юрист кивнул и записал.
Я вышел от него и сел на лавочку у подъезда. Рядом лежал чей-то забытый зонт. Мокрый, сломанный, одна спица торчала как антенна. Я смотрел на этот зонт и думал: вот так и мы. Были целыми, потом сломались, и кто-то забыл на лавочке.
В среду я приехал за Тёмкой. Как обещал. Марина открыла дверь. Выглядела плохо. Бледная, под глазами тени, волосы собраны кое-как. На ней был мой старый свитер, тот, серый, с дыркой на локте. Она его носила дома, когда мёрзла. Видимо, привычка осталась.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Мы стояли в прихожей и не знали, куда деть руки. Двенадцать лет вместе, а стоим как два незнакомых человека.
— Тёмка, папа приехал! — крикнула она в комнату.
Он выбежал, врезался в меня, обхватил руками.
— Пап! А мы куда?
— В парк. Потом в пиццерию.
— Ураааа!
Я присел, посмотрел ему в глаза. Нос мой, ресницы Маринины. Зуб с синей пломбой виден, когда улыбается.
— Одевайся, ковбой. Я в машине жду.
Он умчался за курткой. Марина стояла рядом, скрестив руки на груди.
— Дим, — тихо, чтобы Тёмка не слышал. — Я прекратила. С Олегом. В тот же вечер, как ты ушёл. Удалила номер, заблокировала. Всё.
Я кивнул.
— Хорошо.
— Это... ничего не меняет?
Я посмотрел на неё.
— Нет, Марин. Не меняет.
Она сглотнула. Кивнула. Отступила на шаг.
Тёмка выбежал в куртке, застёгнутой криво. Я поправил молнию, и мы вышли.
В парке было холодно, но Тёмка носился как заведённый. Качели, горка, лужи. Куртка через десять минут была мокрая, коленки грязные. Он смеялся, и этот смех был единственным звуком, который имел значение.
— Пап, а почему ты не дома? — спросил он, когда мы сидели в пиццерии.
Я ждал этого вопроса. Готовился. Но когда он прозвучал, в горле всё равно встал ком.
— Тём, иногда мамы и папы живут отдельно. Это не значит, что кто-то плохой. Просто так бывает. Но я всегда буду рядом. Всегда. Ты позвонишь, и я приеду. В любое время.
Он жевал пиццу и думал. Серьёзно так, по-взрослому. Потом спросил:
— А собаку мы заведём?
Я засмеялся. Впервые за две недели.
— Заведём, Тём. Обещаю.
Мы доели пиццу. Я отвёз его домой. Марина забрала его у двери. Тёмка обнял меня, сильно, обеими руками.
— Пока, пап.
— Пока, ковбой.
Дверь закрылась. Я стоял на площадке и слушал, как его шаги удаляются по коридору. Потом нажал кнопку лифта. Он на этот раз работал. Кабина поехала вниз, гудя и покачиваясь.
Прошёл месяц. Я снял квартиру, маленькую однушку в трёх остановках от Тёмкиной школы. Обставил минимально: кровать, стол, стул, телевизор. В углу поставил раскладушку для Тёмки и купил ему новое одеяло с динозаврами.
Работал. Много. Серёга не задавал вопросов, просто подкидывал заказы. Руки были заняты, голова тоже. Плитка, штукатурка, трубы, провода. Чужие квартиры, чужие стены. Я делал их красивыми и возвращался в свою, голую и пустую.
По вечерам было тяжелее всего. Тишина. Не та тишина, которая бывает, когда все легли спать и ты сидишь на кухне. А другая. Пустая. Когда некому крикнуть «не забудь выключить свет». Когда не слышно, как Тёмка ворочается за стенкой. Когда холодильник гудит для тебя одного.
Марина писала. Каждый день. Сначала длинные сообщения. Про то, как ей плохо. Про то, что она всё осознала. Про то, что готова на всё ради нашей семьи. Потом сообщения стали короче. «Как дела?». «Тёмка по тебе скучает». «Дим, может, поужинаем?». Я отвечал на вопросы про Тёмку. На остальное не отвечал.
Однажды она позвонила поздно вечером. Я ответил, думал, что про Тёмку.
— Дим, — голос тихий, надтреснутый. — Мне плохо.
— Что случилось? Тёмка в порядке?
— Тёмка спит. Мне плохо. Мне одиноко. Я не могу так.
Я сидел на кровати в своей однушке. За окном горел фонарь, на стекле ползла капля дождя.
— Марин, — сказал я. — Мне тоже одиноко. Разница в том, что я это не выбирал.
Она молчала. Слышно было, как она дышит в трубку.
— Ты жестокий, — прошептала она.
— Нет. Я честный.
Она повесила трубку. Я положил телефон на тумбочку. Посмотрел на каплю, которая ползла по стеклу. Она добралась до нижнего края рамы и упала. На подоконнике осталась мокрая дорожка.
Через два месяца мы подали на развод. В суде было быстро и некрасиво, как всегда. Казённые стены, запах бумаги и пыли, судья, которая смотрела поверх очков и задавала вопросы скучным голосом. Марина плакала. Я нет. Тёмка остался с ней. График я получил тот, который просил.
На выходе из суда мы стояли на крыльце. Декабрь. Снег. Первый в этом году, мягкий, крупный, как вата. Ложился на плечи, на волосы, на ступеньки.
— Дим, — Марина стояла рядом, в пальто, с красным носом, то ли от холода, то ли от слёз. — Я хочу, чтобы ты знал. Я действительно тебя любила. По-настоящему.
Я посмотрел на неё. На снег в её волосах. На знакомое лицо, которое знал двенадцать лет. Каждую морщинку, каждую родинку. Лицо, рядом с которым я просыпался три тысячи утр.
— Я тоже, — сказал я.
Не «любил». Просто «тоже». Этого было достаточно.
Она кивнула. Повернулась и пошла к маршрутке. Я смотрел, как она уходит. Спина прямая, шаг неровный на скользком. Сумка на плече, та самая, чёрная, с потёртой ручкой, которую я подарил ей два года назад. Она дошла до остановки и не обернулась.
Я достал ключи от машины. Сел за руль. Снег налипал на лобовое стекло. Дворники смахнули его в стороны, и мир стал чистым и белым. Я включил двигатель, печку, радио. Играла какая-то песня, незнакомая, мужской голос, гитара. Слов я не разобрал.
Поехал. Не к маме. Не в свою однушку. Просто поехал. По городу. Мимо домов, мимо магазинов, мимо парка, где мы с Тёмкой гоняли голубей прошлым летом. Мимо школы, где он учится. Мимо той самой кафешки, где мы с Мариной были на первом свидании, тринадцать лет назад. Она тогда заказала тирамису и уронила ложку на пол, и мы оба полезли под стол, и стукнулись лбами, и она так хохотала, что официант прибежал, думал, что-то случилось.
Я остановился на светофоре напротив этой кафешки. Она до сих пор работала. Вывеска новая, а столики, кажется, те же, видно через окно. Внутри сидела молодая пара. Парень что-то рассказывал, размахивая руками. Девушка смеялась, запрокинув голову. Я смотрел на них, пока не загорелся зелёный.
Поехал дальше.
Знаешь, что я понял за те первые недели? Развод это не один удар. Это не «бах, и всё кончилось». Это длинная, тягучая боль, которая приходит волнами. Утром просыпаешься, и первые три секунды нормально. А потом вспоминаешь. И накрывает. Не сильно, не как в первый раз, но ощутимо. Как зубная боль, которая то утихает, то возвращается.
Бытовые мелочи били больнее всего. Я привык покупать два йогурта, клубничный себе и персиковый ей. Стоял в магазине и автоматически потянулся за персиковым. Остановился. Положил обратно. Пошёл к кассе с одним. Кассирша посмотрела на меня как-то странно, или мне показалось.
Привык засыпать под её дыхание. Теперь в однушке было тихо, только батарея щёлкала. Я стал включать радио на ночь, тихо-тихо, просто чтобы был фон. Чей-то голос. Хоть чей-то.
Привык, что по утрам на кухне пахнет её кофе, она пила с корицей, сыпала туда целую ложку. Мне этот кофе не нравился, я всегда морщился и говорил: «Ну и гадость ты пьёшь, Мариш». А она смеялась и подсовывала мне чашку под нос: «Попробуй, вкусно же!»
В однушке пахло пустотой. Пластиком новой мебели и чем-то казённым, как в гостинице.
Тёмку я забирал по графику. Среда, пятница, каждые вторые выходные. Он привык быстрее, чем я думал. Дети вообще гибкие. У него появился рюкзачок, который он таскал туда-сюда: зубная щётка, пижама, динозавр, пара машинок. Деловой такой, серьёзный.
— Пап, а у тебя телевизор маленький, — сказал он, когда впервые пришёл ко мне.
— Зато он только наш с тобой.
— А можно мультики без перерыва?
— Два часа. Потом уроки.
— Три?
— Два с половиной.
Он подумал и кивнул. Принял условия. Бизнесмен растёт.
Мы ходили в парк, в кино, в пиццерию. Я записал его на плавание, по субботам. Стоял у бортика в шлёпанцах и смотрел, как он барахтается в воде, худой, загорелый даже зимой, с синей пломбой, которая блестела, когда он открывал рот, чтобы вдохнуть.
Марина и я общались только по делу. Расписание, школа, врачи. Коротко, сухо, через сообщения. Она пару раз пыталась перевести разговор на нас, но я не поддерживал.
«Дим, может встретимся? Поговорим нормально. Без юристов и графиков».
«Мариш, нам не о чем говорить. Если по Тёмке что-то, пиши».
Точка. Она не настаивала.
Серёга как-то вечером затащил меня в бар. Мы сидели, пили пиво, смотрели футбол на экране. Ну, он смотрел. Я крутил бокал в руках и думал о своём.
— Димон, — Серёга отхлебнул пива. — Ты когда последний раз улыбался?
— Утром. Тёмка анекдот рассказал.
— Не, я серьёзно. Ты ходишь как тень. Работаешь, молчишь, уезжаешь. Два месяца уже. Может, хватит себя жрать?
— Я не жру себя.
— Жрёшь. Ты похудел на десять кило, борода как у отшельника, глаза как у побитой собаки. Слушай, я не говорю, что надо скакать от радости. Но ты хотя бы... ну, не знаю. Поживи немного для себя.
— А я что делаю?
— Ты существуешь. Это не то же самое.
Я посмотрел на него. Серёга хороший мужик. Простой, прямой, без подвохов. С Ленкой своей двадцать лет, трое детей, орава. Живут в двушке, вечно шумно, вечно тесно. Но он каждое утро приходит на работу и улыбается. Потому что ему есть куда возвращаться.
— Серёг, — сказал я. — А ты бы простил?
Он задумался. Надолго. Допил пиво, поставил бокал, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Не знаю, — сказал он честно. — Хочется думать, что простил бы. Ради детей, ради всего. Но... не знаю. Наверное, нет. Наверное, не смог бы.
— Вот и я не смог.
— И это нормально, Димон. Это нормально. Просто... дальше-то что? Ты в тридцать шесть не пенсионер. Жизнь-то не кончилась.
— Я знаю.
— Ну так давай. Побрейся для начала.
Я усмехнулся. Потёр подбородок. Борода действительно отросла. Не специально, просто лень было бриться.
— Ладно, — сказал я. — Побреюсь.
И побрился. На следующее утро. Стоял в ванной своей однушки, смотрел в зеркало. Лицо. Моё лицо. Без бороды оно выглядело непривычно, моложе что ли. Или нет, не моложе. Другим. Как будто из-под зарослей проступил человек, которого я давно не видел.
Я оделся. Выпил кофе. Без корицы. Вышел из дома. Шёл по улице, и декабрьский воздух кусал щёки, голые, непривычные после бороды. Снег скрипел под ботинками. Небо было низкое, серое, как бетонная плита. Но дышалось нормально. Вот прямо нормально.
На работе Серёга увидел меня и присвистнул.
— О, красавец! Давно бы так.
— Заткнись и работай, — сказал я. Но улыбнулся.
Мы клали паркет в новостройке. Квартира на двенадцатом этаже, панорамные окна, вид на город. Хозяйка, молодая женщина лет тридцати, забежала проверить ход работ. Невысокая, светлые волосы, в пуховике и шапке, щёки румяные от мороза.
— Ой, как красиво получается! — она ходила по комнатам, трогала стены. — Вы молодцы.
— Стараемся, — сказал Серёга, подмигнув мне.
— Скажите, а вот здесь можно полку повесить? Стена выдержит?
— Выдержит, — я подошёл, постучал по стене. — Бетон. Хоть слона вешайте.
Она засмеялась. Хороший смех, лёгкий.
— Слона не буду, а книги много.
— Любите читать?
— Обожаю. У меня три коробки ещё не распакованы после переезда.
— Переезд это всегда хаос, — сказал я.
— Ага, — она кивнула. — Особенно когда одна.
Она сказала это просто, без подтекста. Или с подтекстом? Я не понял. Разучился понимать такие вещи. Или ещё не научился заново.
— Ладно, не буду мешать, — она застегнула пуховик. — Если что-то нужно, звоните. Номер у вас есть.
— Есть, — сказал я.
Она ушла. Серёга смотрел на меня с ухмылкой.
— Чего? — спросил я.
— Ничего. Симпатичная.
— Серёга.
— Всё, молчу, молчу.
Я вернулся к паркету. Доски ложились ровно, одна к одной, светлое дерево, запах лака и свежей стружки. Хорошая работа. Честная. Ты делаешь, и виден результат. Не как в жизни, где стараешься, стараешься, а потом обнаруживаешь «Аптеку» в телефоне жены.
Новый год я встретил у мамы. Мы с Тёмкой лепили пельмени. Он больше ел фарш сырым, чем лепил, и мука была везде, на столе, на полу, в волосах, на носу у кота, который зачем-то полез на стол. Мама ругалась, но не всерьёз. Телевизор бормотал, ёлка стояла в углу, маленькая, живая, пахла хвоей.
— Пап, а Дед Мороз знает, что я тут, а не дома? — спросил Тёмка, облизывая пальцы.
— Знает, Тём. Он всё знает.
— А подарок?
— Под ёлкой. Утром посмотришь.
— А вдруг собака?
— Вдруг.
Он подпрыгнул. Мама покачала головой: «Ты ему обещал собаку?». Я пожал плечами: «Обещал». Она вздохнула, но улыбнулась.
Под ёлкой лежала не собака. Конструктор «Лего», большой, с пиратским кораблём. Тёмка обрадовался, но я видел, как он заглянул за ёлку, проверяя. Собаки не было.
— Пап, а когда?
— Скоро, Тём. Обещаю.
Марина позвонила в полночь. Поздравить.
— С Новым годом, Дим.
— С Новым годом.
Пауза. Бой курантов по телевизору, и у неё тоже, слышно было в трубке, с лёгким рассинхроном.
— Тёмка лёг?
— Нет ещё. Носится. Хочешь с ним поговорить?
— Да.
Я передал трубку Тёмке. Он заорал: «Мам! С Новым годом! Мне подарили лего, пиратский корабль!» Что-то ещё, быстро, сбивчиво, как он умеет. Потом отдал телефон обратно.
— Спасибо, Дим, — сказала Марина. — Что он с тобой.
— Он всегда со мной.
— Я знаю.
Она помолчала. Я слышал, как она дышит. Тихо, ровно. И ещё какой-то фон. Музыка? Голоса? Она не одна?
— Ладно, — сказал я. — С праздником.
— С праздником.
Отбой.
Я стоял у окна с телефоном в руке. За стеклом падал снег, медленный, крупный, подсвеченный фонарями. Во дворе кто-то запускал петарды, треск и вспышки, и визг чьих-то детей. Мама мыла посуду. Тёмка собирал лего на полу, высунув язык от усердия.
Я подумал: вот оно. Новая жизнь. Другая. Не та, которую я планировал. Не та, которую хотел. Но моя. И она... нормальная. Странно нормальная.
Прошёл январь. Февраль. Я работал, забирал Тёмку, водил его на плавание, готовил ужины. Научился варить борщ, мамин рецепт. Первый раз пересолил, второй раз недоварил картошку, третий раз получилось. Тёмка сказал: «Как у бабушки! Почти». Я принял это как комплимент.
Однушка постепенно обрастала вещами. Тёмкины рисунки на холодильнике. Мои инструменты в кладовке. Книжка на тумбочке, детектив, который я начал читать и не мог закончить, потому что засыпал на третьей странице. Коврик у двери, который мама подарила, с надписью «Добро пожаловать». Смешной, дурацкий коврик. Но каждый раз, когда я заходил домой и видел его, становилось чуть теплее.
В марте позвонила Марина. Не по графику. Голос странный, тихий.
— Дим, можно я к тебе приеду?
— Зачем?
— Поговорить. Не по телефону.
— Мариш, мы всё обсудили.
— Не об этом. Не о нас. О Тёмке.
— Что с Тёмкой?
— С ним всё в порядке. Просто... пожалуйста.
Я помолчал. Подумал.
— Ладно. Завтра в шесть. Тёмка будет у бабушки.
Она приехала ровно в шесть. Я открыл дверь. Она стояла на пороге в пальто, с сумкой, волосы распущены. Похудела. Или просто выглядела иначе. Я давно не видел её вблизи, только мельком, когда забирал Тёмку.
— Проходи.
Она вошла. Осмотрела квартиру. Маленькая, тесная, ничего общего с нашей трёхкомнатной. Но чистая. Я поддерживал порядок, привычка.
— Уютно, — сказала она.
— Чай будешь?
— Буду.
Я поставил чайник. Она села за стол, маленький, кухонный, на двоих. Я сел напротив. Как тогда, на нашей кухне. Только стол другой. И мы другие.
— Дим, — она сцепила руки перед собой. — Я хочу извиниться. Не для того, чтобы ты вернулся. Я поняла, что ты не вернёшься. Я просто... хочу, чтобы ты знал. Я была неправа. Во всём. В измене, во вранье, в том, что обвиняла тебя. Ты не виноват в том, что я сделала. Это была моя слабость, моя трусость, моя ошибка. И мне жаль. Мне правда жаль.
Я молчал. Чайник закипел, щёлкнул. Я встал, налил два чая. Поставил перед ней чашку. Сел.
— Я слышу тебя, — сказал я.
— И всё?
— А что ты хочешь, чтобы я сказал?
Она посмотрела в чашку.
— Не знаю. Может, что когда-нибудь сможешь не ненавидеть меня.
— Я тебя не ненавижу, Марин. Я давно не ненавижу. Но и вернуться не могу. Не потому что злой или мстительный. Потому что сломалось. Вот здесь, — я коснулся груди. — Сломалось, и обратно не склеишь.
Она кивнула. Медленно. Отпила чай.
— Тёмка спрашивает, когда мы снова будем жить вместе, — сказала она тихо.
Это ударило. Сильно. В солнечное сплетение, точно в центр.
— Что ты ему говоришь?
— Что папа и мама любят его одинаково. Что так бывает. То же, что и ты.
— Правильно.
— Он рисует, — она достала из сумки листок и положила передо мной.
Рисунок. Фломастеры, кривые линии. Два дома. В одном палочная фигурка с длинными волосами. В другом палочная фигурка побольше. А между домами, на дороге, маленькая фигурка с рюкзаком. И собака рядом.
Тёмка нарисовал себя между нами. Идущего от одного дома к другому. С рюкзаком и собакой, которой у него до сих пор нет.
Я смотрел на этот рисунок, и горло сжалось. Но я не заплакал. Просто сидел и смотрел.
— Он справится, — сказал я. — Мы оба за этим проследим.
— Да, — Марина кивнула. — Проследим.
Она допила чай. Встала. Надела пальто. У двери обернулась.
— Дим. Ты хороший отец. Правда.
— Спасибо.
— И ты... ты заслуживаешь лучшего. Чем то, что я сделала.
Я кивнул. Она вышла. Дверь закрылась.
Я остался стоять в прихожей. Посмотрел вниз. Коврик «Добро пожаловать». Мои ботинки. И рядом, на полу, мокрый след от её сапог. Она уже ушла, а след ещё был. Через минуту он высохнет и исчезнет. Как всё исчезает.
Я поднял Тёмкин рисунок со стола. Посмотрел ещё раз. Два дома, дорога, мальчик с рюкзаком, собака. Прикрепил магнитом к холодильнику, рядом с другими его рисунками.
Потом достал телефон. Открыл контакты. Нашёл номер. Не Маринин. Другой. Тот, что оставила хозяйка квартиры с панорамными окнами, где мы клали паркет. Которая любит книги и переехала одна. Я не звонил ей. Ни разу за три месяца. Но номер не удалил.
Я не позвонил и сейчас.
Просто посмотрел на номер. Потом закрыл телефон и положил на стол. Подошёл к окну. Март. Снег ещё лежал, но уже рыхлый, ноздреватый, с проплешинами. Сосульки капали с крыши, и капли стучали по подоконнику неровно, как тогда, в ту первую ночь, когда дождь стучал по нашему окну и я увидел слово «скучаю» на её экране.
Только теперь звук был другой. Не тревожный. Просто весенний.
Я открыл форточку. В комнату ворвался воздух, холодный, мокрый, с запахом тающего снега и чего-то ещё... земли. Так пахнет, когда зима уходит и всё начинается сначала.
На следующий день я заехал в приют для животных. Маленький такой, на окраине, в бывшем гараже. Пахло кормом и мокрой шерстью. Собаки лаяли со всех сторон.
— Вам какую? — спросила девушка-волонтёр.
— Небольшую. Спокойную. Чтобы с ребёнком ладила.
Она провела меня вдоль клеток. Овчарки, дворняги, хаски, кто-то лохматый и неопознанный. И в самом конце, в углу, сидел пёс. Среднего размера, рыжий, с одним стоячим ухом и одним висячим. Смотрел на меня внимательно, чуть наклонив голову. Не лаял. Не скулил. Просто смотрел.
— Этот тихий, — сказала девушка. — Нашли на трассе, видимо, выбросили. Месяц у нас, никто не берёт.
Я присел перед клеткой. Пёс подошёл, обнюхал мои пальцы через решётку. Лизнул. Хвост дрогнул, один раз, неуверенно.
— Беру, — сказал я.
В машине пёс сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Молча. Когда я затормозил на светофоре, он положил морду мне на плечо. Тяжёлая, тёплая. Я потрепал его по уху, по тому, что висело.
— Ну что, — сказал я. — Поехали домой.
Когда Тёмка увидел собаку, он замер на пороге. Рот открылся, глаза стали круглые.
— Это... это мне?
— Нам, — сказал я. — Нам с тобой.
Он бросился к псу, обнял, уткнулся лицом в рыжую шерсть. Пёс лизнул его в макушку и завилял хвостом уже по-настоящему, широко, всем телом.
— Как назовём? — спросил Тёмка, не отрываясь от собаки.
— Ты придумай.
Он думал секунд пять.
— Компас, — сказал он.
— Почему Компас?
— Потому что он нас нашёл.
Я посмотрел на сына. На собаку. На свою маленькую однушку с ковриком у двери и рисунками на холодильнике. За окном капало с крыши. Март заканчивался.
Вечером, когда Тёмка уснул на раскладушке, обнимая Компаса вместо динозавра, я сидел на кухне. Тихо. Холодильник гудел. Собака сопела. Тёмка дышал ровно, как только дети умеют. За окном город жил своей жизнью, огни, машины, чьи-то голоса.
Я достал телефон. Открыл контакты. Посмотрел на имя «Марина». Без сердечка. Просто имя. Потом пролистал ниже. Нашёл тот другой номер. Женщина с книгами и панорамными окнами.
Палец завис над экраном.
Я убрал телефон. Не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда. Это неважно.
Важно то, что завтра утром я проснусь, и Тёмка будет рядом. И Компас ткнётся мокрым носом мне в ладонь. И я сварю кофе, и мы пойдём гулять, и мартовский воздух будет пахнуть землёй и началом. И я буду в порядке.
Не счастлив. Не исцелён. Не «сильный мужчина, который всё преодолел». Просто в порядке. Просто живой. Просто дышу.
И этого достаточно.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!