Глава 1: Обычный вторник
Я никогда не думал, что буду запоминать запах воздуха в тот момент. Обычный вторник, конец сентября. Пахло мокрым асфальтом и кофе, который я налил в термокружку, собираясь на работу.
Мы с Аней, моей женой, прожили вместе семь лет. Семь лет, как один день. Ну, как один день? Бывало всякое, но в целом — нормально. Спокойно. Уютно.
В то утро она стояла у плиты в моей старой футболке, помешивала кашу для Дашки, нашей дочки. Светлые волосы собраны в пучок на макушке, на шее — моя любимая тонкая цепочка с кулоном-сердечком, которую я подарил на годовщину.
— Ты сегодня поздно? — спросила она, не оборачиваясь. Голос ровный, без эмоций.
— Да нет, — ответил я, завязывая галстук. — Хотел с мужиками в футбол погонять, но что-то устал. Сразу домой.
Она кивнула. Я чмокнул ее в щеку (кожа была теплая, пахла кремом), заглянул в комнату к спящей дочке, поправил одеялко и вышел.
Работа — это работа. Скучная, бухгалтерская, но стабильная. Весь день я крутил цифры, считал дебет с кредитом, и краем уха слушал, как Колян из отдела продаж травит байки про свою новую пассию. Обычный день.
Где-то в три часа дня мне на телефон упало сообщение от Ани. Короткое: «Хлеб купи, пожалуйста. Наш пропал».
«Ок», — ответил я и отложил телефон.
Я купил хлеба. Даже взял то самое «Бородинское», которое она любила. Представлял, как приду домой, Дашка кинется на шею с криком «Папа пришел!», мы с Аней выпьем чаю на кухне, обсудим ее новый проект (она дизайнер интерьеров, работала на фрилансе).
Я зашел в подъезд, нажал кнопку лифта. Лифт, как назло, застрял на пятом. Плюнул, пошел пешком. Наш третий этаж.
Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Я толкнул дверь.
И замер.
В прихожей пахло по-другому. Не кофе, не Дашкиными игрушками, а... чужим парфюмом. Резким, мужским. И тишина. Слишком тихо.
— Ань? — позвал я, чувствуя, как внутри шевелится холодная липкая змея.
Тишина. Потом шорох из спальни.
Я прошел в коридор. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Я толкнул ее.
Картина, которая врезалась в память, как нож в масло: Аня, моя жена, в халате, наспех запахнутом, стоит у окна. Лицо белое, губы трясутся. А на кровати, на нашей кровати, сидит мужик и натягивает джинсы. Рожа мне смутно знакомая. Кажется, ее клиент, который ремонт затеял пару месяцев назад. Высокий, накачанный, с противной щетиной.
Я стоял с пакетом хлеба в руке и смотрел на них.
— Ты... — выдохнул я.
Мужик вскочил, схватил рубашку, ботинки.
— Слышь, мужик, это не то, что ты думаешь, — затараторил он, шарахаясь от меня к двери.
— Дима, — пискнула Аня.
Слово застряло в горле. Я не мог ударить, не мог закричать. Я просто стоял, сжимая этот дурацкий «Бородинский».
— Вон пошел, — сказал я тихо. Так тихо, что сам себя не услышал.
Мужик пулей вылетел в коридор, грохнул дверью.
Мы остались вдвоем. Аня смотрела в пол. Я смотрел на хлеб.
— Где Дашка? — спросил я первое, что пришло в голову.
— У мамы. Я ее утром отвезла, — прошептала она.
Я кивнул. Медленно развернулся, прошел на кухню, положил хлеб на стол. Потом вернулся в прихожую, снял ботинки, повесил куртку. Как в тумане. Как будто это не со мной.
Глава 2: В пустоте
Мы сидели на кухне друг напротив друга. Чай остыл. Аня плакала. Слезы текли по щекам, капали на скатерть. Она их не вытирала. Я смотрел на ее руки — пальцы дрожали мелкой дрожью.
— Кто он? — спросил я. Голос сел, пришлось откашляться.
— Его зовут Игорь. Он... он мой заказчик. Тот самый, с Ленинградского проспекта, — всхлипнула она. — Мы вместе проект делали, часто встречались, потом переписка... Я не знаю, как это вышло, Дима.
— Как вышло? — я, наконец, поднял на нее глаза. — Ты легла с ним в нашу кровать. В нашу, Аня! Где наша дочка спит по воскресеньям утром!
— Я дура, — запричитала она, закрывая лицо руками. — Я такая дура! Это ничего не значит, это просто... мне было одиноко.
— Одиноко? — я усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей. — Тебе было одиноко? А я? Я каждый вечер дома, я каждую получку тебе приношу, я дочку из садика забираю, когда ты занята. Тебе было со мной одиноко?
— Ты меня не замечал! — вдруг выпалила она, и в ее глазах блеснула обида. — Ты приходил с работы, ужинал и утыкался в телик или в телефон. Ты не спрашивал, как у меня дела, что у меня в голове. Я для тебя была просто... функцией. Мать, жена, домработница.
— А он, значит, замечал? — мой голос стал звонким от злости. — Он заметил, что под юбку к тебе надо залезть?
— Не смей так говорить! — вскочила она.
— А ты не смей врать мне в глаза! — я тоже встал, стул с грохотом упал. — Ты не захотела поговорить? Ты захотела трахаться с первым встречным!
Она отшатнулась, как от удара. Снова села, сжалась в комок.
Я подошел к окну. На улице зажигались фонари. Люди шли домой. С работы, из магазинов, из школ. У них там ужины, дети, телевизор. А у меня тут — рухнувший мир.
— Давно? — спросил я в стекло.
— Два месяца, — еле слышно ответила она.
— Два месяца, — повторил я. — Два месяца ты мне врала. Улыбалась, целовала, готовила ужин. И при этом...
Я отвернулся от окна.
— Я ухожу, — сказал я.
— Куда? — испугалась она.
— К маме. Не могу я тут с тобой сейчас.
Я прошел в комнату, накидал в сумку вещей: трусы, носки, зарядку, сменку. Аня стояла в дверях, кусала губы.
— Дима, пожалуйста, не уходи. Давай поговорим, — попросила она.
— Наговорились уже, — бросил я, застегивая молнию. — Завтра позвоню, решим, как с Дашкой быть.
Я вышел в ночь. Было холодно, я забыл перчатки. Руки мерзли, но я этого почти не чувствовал. Шел и смотрел под ноги, считая трещины в асфальте.
Глава 3: Мамины пирожки
Мама открыла дверь и сразу все поняла. У материнского взгляда рентгеновское зрение. Она увидела мою перекошенную рожу, сумку в руке и молча посторонилась, пропуская в коридор.
— Проходи, Дим. Есть будешь? У меня пирожки с капустой, — сказала она ровно, без лишних эмоций.
Мама у меня мудрая. Она не лезет с расспросами, если человек не готов говорить.
Я прошел на кухню. Маленькая, уютная, пахнет старыми обоями и выпечкой. Сел на табурет. Мама поставила передо мной тарелку с пирожками и кружку горячего чая с мятой. Сама села напротив и стала ждать.
— Она мне изменила, мам, — выпалил я, глядя в кружку. — Сегодня. Застал дома с мужиком.
Мама вздохнула. Не охнула, не всплеснула руками, не запричитала «А я же говорила!». Просто вздохнула, как будто ждала этого много лет.
— Горько, — сказала она тихо. — Тебе каково?
— Плохо, — признался я. — Будто кирпичом по голове. Я ведь не думал... У нас же семья, ребенок. Я работал, старался.
Мама помолчала, поглаживая край стола.
— А она что говорит?
— Говорит, одиноко ей было. Что я не замечал ее.
Мама покачала головой:
— Это не оправдание, конечно. Измена есть измена. Но ты, сын, прислушайся. Не к тому, что она сделала, а к тому, что сказала. Если человеку в браке одиноко — это тоже беда.
Я поднял на нее глаза:
— Ты ее оправдываешь?
— Нет, — твердо ответила мама. — Я пытаюсь понять. Чтобы тебе помочь. Ты сейчас злой, обиженный. Это нормально. Но решение принимать надо на холодную голову. Поживи у меня. Остынь. А потом будешь решать: прощать или нет, жить дальше или расходиться.
Я откусил пирожок. Он был вкусный, мамин. В горле стоял ком, но жевать было можно. Мама права. Надо остыть.
Перед сном она зашла в мою комнату (бывшую мою детскую, где все еще висели мои старые грамоты за шашки) и положила на тумбочку чистое полотенце.
— Спи. Завтра новый день, — сказала она и поцеловала меня в лоб, как маленького.
Я лежал и смотрел в потолок. В голове крутилось: как она могла? Зачем? Всплывали картинки: вот она смеется над его шуткой в телефоне, говорит «это клиент пишет», а сама улыбается по-особенному. Я же видел, но не придавал значения. Господи, как я был слеп.
Заснул я только под утро.
Глава 4: Осколки
Через три дня я решил, что хватит прятаться у мамы. Надо забирать вещи, решать вопрос с жильем, с Дашкой. Дочку я дико хотел увидеть, но боялся, что если увижу Аню, сорвусь.
Я позвонил в дверь своей собственной квартиры. Открыла Аня. Она выглядела уставшей, глаза красные, опухшие, волосы нечесаные.
— Заходи, — тихо сказала она.
Я прошел в квартиру. Дашки не было слышно.
— Где дочь?
— У свекрови, у твоей мамы. Я просила ее посидеть, пока мы... пока ты придешь, — объяснила она.
Я кивнул. Правильно. Нечего ребенку на это смотреть.
— Я за вещами, — сказал я сухо.
— Дима, подожди, — она преградила мне путь в спальню. — Давай поговорим. Спокойно, без криков. Пожалуйста.
Я остановился. Сел на диван в гостиной. Тот самый, на котором мы с ней когда-то обои клеили, спорили, ровно ли. Она села в кресло напротив, поджав ноги.
— Я порвала с ним, — начала она. — В тот же вечер. Написала, что все кончено, заблокировала везде. Я его не люблю, Дима. Это было наваждение.
— Наваждение, — усмехнулся я. — Удобное слово.
— Я не ищу оправданий, — голос у нее дрогнул. — Я поступила как последняя сволочь. Я предала тебя, нашу семью. Но я хочу все исправить.
Я посмотрел на нее. Передо мной сидела не чужая женщина, а моя жена. Мать моего ребенка. Та, с кем я мечтал состариться.
— Как ты это себе представляешь? — спросил я. — Ты с ним трахалась, а я должен это забыть?
— Я не говорю забыть, — она подалась вперед. — Я говорю — попробовать снова. Ради Дашки. Ради нас. Мы столько лет вместе, неужели это можно выкинуть?
— Это ты выкинула, Аня. Не я.
Она заплакала. Опять. Я уже устал от этих слез. Но внутри что-то дрогнуло. Я вспомнил, как мама говорила про «одиночество в браке».
— Скажи мне честно, — сказал я. — Только честно. Чего тебе не хватало?
Она подняла на меня заплаканные глаза:
— Тебя. Твоего внимания. Ты перестал меня видеть. Ты видел холодильник, который надо заполнить, счеты, которые надо оплатить, машину, которую надо отремонтировать. Но меня, живую, ты перестал замечать. Я пыталась говорить — ты отмахивался. Я покупала красивое белье — ты говорил «зачем, спать же ложиться». Я хотела, чтобы меня желали, чтобы во мне видели женщину, а не просто мать семейства.
Я молчал. Потому что в ее словах была правда. Горькая, обидная, но правда. Я зарылся в работу, в быт, в рутину. И успокоился. Думал: жена есть, дочка есть, порядок. Ан нет, не порядок.
— Это не дает тебе права спать с другим, — выдавил я из себя.
— Я знаю, — кивнула она. — И я буду за это платить. Может быть, всю жизнь. Но я прошу тебя дать нам шанс.
Глава 5: Лед тронулся
Я не вернулся в тот день. Собрал часть вещей и уехал обратно к маме. Но разговор застрял в голове.
Я много думал. О нас. О том, как мы познакомились, как гуляли ночью по городу, как она смеялась, когда я нес ее на руках через лужу. О том, как мы ждали Дашку, как я держал ее за руку в роддоме. Неужели все это можно перечеркнуть одним поступком?
Мама, как могла, поддерживала, но в разговорах про Аню была осторожна. Видела, что я мечусь.
Через неделю Аня сама приехала к маме. С Дашкой. Дочка, увидев меня, повисла на шее:
— Папа, папа! А почему ты не спишь дома? Мама сказала, ты у бабушки в командировке!
Я посмотрел на Аню. Она стояла в прихожей, мяла в руках шапку, виноватая, похудевшая.
— Привет, — сказала она тихо.
— Привет, — ответил я.
Дашка убежала на кухню к бабушке за печеньем, оставив нас вдвоем.
— Я соскучилась, — сказала Аня. — И не только я. Дашка спрашивает каждое утро.
— Я тоже скучаю, — признался я. — По ней.
Она кивнула, проглотив обиду на то, что я не сказал «по тебе».
— Дима, я хочу предложить, — начала она. — Давай попробуем жить вместе, но... по-новому. Я готова ходить к психологу, семейному. Сама нашла, записалась. Если ты захочешь пойти со мной. Если нет — пойду одна. Я хочу понять, как мы дошли до жизни такой.
Я смотрел на нее и видел не ту женщину, что стояла у окна в разорванном халате. Я видел ту, которую любил. Раненую, но готовую бороться.
— А он? — спросил я. — Не появится?
— Никогда, — твердо сказала она. — Я тебе клянусь Дашкой. Если я еще раз хоть посмотрю в сторону мужика — ты меня сам выгонишь поганой метлой, и я слова не скажу.
Я вздохнул.
— Я не обещаю, что смогу забыть. Это будет в голове сидеть.
— Я знаю, — она взяла меня за руку. — Я буду заслуживать прощение каждый день. Если ты согласишься.
В комнату влетела Дашка:
— Пап, мам, идемте чай пить! Бабушка пирожки разогрела!
Я посмотрел на Аню. Она смотрела на меня с такой надеждой в глазах, что у меня сжалось сердце.
— Пошли чай пить, — сказал я и взял Дашку за руку. — А вечером... вечером поговорим.
Аня улыбнулась сквозь слезы.
Глава 6: Строить заново
Прошел год.
Я пишу эти строки на кухне нашей квартиры. За окном снова осень, моросит дождь. Из комнаты доносится смех — Аня с Дашкой смотрят мультик и валяют дурака на диване.
Год был тяжелый. Ходили к психологу. Сначала мне казалось это глупостью — выворачивать душу перед чужим человеком. Но помогло. Мы научились говорить. Не просто обмениваться фразами «что на ужин» и «кто забирает ребенка», а по-настоящему говорить. О чувствах, о страхах, о желаниях.
Я понял, что был идиотом. Замылился глаз. Перестал ухаживать за женой, перестал делать комплименты, перестал ее удивлять. Для меня она была «домом», а для нее я стал «мебелью». Это не оправдывает измену, но объясняет, почему в нашем доме появилась трещина, в которую потом пролез другой.
Аня тоже работала над собой. Она знала, что доверие вернуть сложно. Каждый раз, когда я задерживался на работе, я ловил себя на дурацкой мысли: «А вдруг?». И каждый раз она была дома, или присылала фото, как они с Дашкой лепят пельмени, или звонила сама, просто спросить, как дела. Она не давала мне повода сомневаться.
Самое смешное и страшное было в том, что я сам однажды чуть не сорвался. На корпоративе ко мне клеилась молоденькая сотрудница из нового отдела. Красивая, наглая, пьяная. Предлагала продолжить вечер. И в тот момент, когда она положила руку мне на колено, я вдруг четко понял: это то же самое. Та же грязь. Я встал и ушел, даже не попрощавшись. Дома я обнял Аню так крепко, что она испугалась. И рассказал ей. Она молчала, потом заплакала и сказала: «Спасибо, что ушел. И что рассказал». В тот вечер между нами что-то окончательно встало на место. Мы перестали быть «предателем и жертвой». Мы стали просто мужем и женой, которые прошли через ад и выжили.
Сейчас я смотрю на Аню. Она возится с дочкой. Потом подойдет, сядет рядом, положит голову мне на плечо. И я знаю, что в ее телефоне нет чужих контактов, а в ее сердце нет места для другого. Как и в моем.
Простить — это не значит забыть. Простить — это значит перестать носить в себе камень. Мы не вернулись в прошлое. Мы построили новый дом на пепелище. Он другой. В нем больше окон (чтобы видеть друг друга) и крепче фундамент (потому что знаем цену потери).
Дашка вбегает на кухню:
— Пап, а пойдем в парк? Там листья красивые!
Я смотрю на Аню. Она улыбается.
— Идем, — говорю я. — Соберем букет для мамы.
Жизнь продолжается. Треснувшую чашку можно склеить. Пить из нее уже не получится — будет течь. Но можно посадить в нее цветок. И он будет самым красивым, потому что поливать его надо каждый день, заботой и вниманием. Чем мы теперь и занимаемся.
За окном шумит дождь, а в доме тепло. И это главное.