Я замерла с тарелкой в руках, когда услышала эти слова. Моя пятилетняя дочь Маша стояла в дверях кухни, её глаза были полны слёз. Руки задрожали так сильно, что я едва не выронила посуду.
— Что? Машенька, что ты сказала?
— Бабушка Галя говорила по телефону тёте Свете, что когда родится братик, я могу тебя убить. Она сказала, что дети убивают мам при родах. Мам, я не хочу!
Девочка разрыдалась. Я опустилась на колени и прижала её к себе, чувствуя, как внутри всё переворачивается от ярости. Галина Сергеевна. Моя свекровь. Снова. Даже после всего, что было пять лет назад, она умудрялась отравлять нашу жизнь.
Я беременна на седьмом месяце. Мы с Кириллом мечтали о втором ребёнке, и когда тест показал две полоски, я была счастлива. Но теперь моя старшая дочь боится, что убьёт меня. Из-за её бабушки.
Пять лет назад, когда я была беременна Машей, Галина Сергеевна чуть не разрушила наш брак. Она приехала из Самары «помогать», но на деле превратила мою беременность в ад. Контроль, придирки, упрёки. Я уехала к родителям на восьмом месяце, и только тогда Кирилл понял, что выбор стоит между матерью и женой.
Он выбрал меня. Отвёз Галину Сергеевну домой, попросил прощения, пообещал изменить всё. И действительно изменил. Мы установили границы: свекровь приезжает только по приглашению, не чаще раза в три месяца, максимум на неделю. Пять лет это работало. Я даже начала верить, что мы справились.
Но вторая беременность всё изменила. Галина Сергеевна снова почувствовала, что имеет право вмешиваться. Звонила каждый день, давала советы, критиковала. Кирилл отвечал сухо, напоминал о договорённостях. Казалось, она поняла. А теперь вот это — она запугивает мою дочь смертью матери.
Я успокоила Машу, объяснила, что бабушка ошиблась, что роды — это естественно и врачи всё контролируют. Уложила её спать, поцеловала в лоб. А сама вышла на балкон и набрала номер Кирилла.
— Лен, что случилось? — в его голосе была тревога. Я редко звоню ему на работу.
— Твоя мать сказала Маше, что при родах она может убить меня. Пятилетний ребёнок плакал и боялся появления братика.
Тишина.
— Что?
— Ты слышал. Галина Сергеевна говорила по телефону с Светой и обсуждала, что дети убивают матерей при родах. Маша всё слышала.
— Но мама не была у нас уже два месяца, как она...
— По видеосвязи, Кирилл! Она созванивалась с Машей, пока я была на приёме у врача. Помнишь, ты просил меня разрешить ей общаться с внучкой? Вот результат.
Я услышала, как он выдохнул.
— Я сейчас ей позвоню.
— Нет. Я сама позвоню. Но тебе нужно знать: если она не извинится перед Машей лично и не прекратит это, я запрещу любые контакты. Навсегда.
Вечером я позвонила свекрови. Она ответила на третий гудок, голос бодрый и жизнерадостный.
— Леночка! Как дела? Как наш мальчик?
Наш. Она уже присвоила себе моего ещё не родившегося сына.
— Галина Сергеевна, зачем вы сказали Маше, что она может убить меня при родах?
Пауза. Потом — смех. Искренний, недоумевающий смех.
— Ой, Лен, ну что ты! Я просто с Светкой разговаривала, обсуждали, как у Лариной дочь умерла в родах третьим. Трагедия такая! Маша подслушала случайно. Дети же всё слышат.
— Вы разговаривали с ней по видеосвязи.
— Ну да, она попросила показать, как я пирог пеку. Милая девочка. А что такого?
— Такого, что теперь она боится рождения брата! Она плакала и говорила, что не хочет меня убивать!
— Лена, ну ты же понимаешь, дети всё преувеличивают. Я объясню ей, что ничего страшного. Просто надо быть осторожнее. Третьи роды — это риск, ты же знаешь статистику...
— Это вторые роды.
— Второй ребёнок, но третьи роды считаются в твоём возрасте уже по-другому. Тебе тридцать шесть, Лен. Надо реалистично смотреть на вещи.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Мне тридцать шесть. Совершенно нормальный возраст для вторых родов. Мой гинеколог даже не называет меня возрастной первородящей — это термин для тех, кому за сорок или кто рожает впервые после тридцати пяти.
— Галина Сергеевна, вы запугали ребёнка. Намеренно или нет — неважно. Маше пять лет. Она не должна бояться смерти матери.
— Да ладно тебе, она уже и забыла небось! Дети быстро всё забывают. Кстати, я хотела спросить: когда мне приезжать? На роды или сразу после? Думаю, лучше за неделю до ПДР, чтобы помочь с Машей, пока ты в роддоме.
У меня перехватило дыхание.
— Вы не приедете ни до, ни после родов.
— Что?
— Вы слышали. Вы не приедете.
— Лена, я же бабушка! Я должна помочь! С Машей кто будет сидеть, пока ты в роддоме?
— Мои родители. Они уже согласились приехать.
— Твои родители? — в её голосе появилась сталь. — А я что, чужая? Это мой внук, между прочим!
— Ваш внук родится через два месяца. И у него будет мать, которая не хочет видеть вас рядом после того, что вы сделали.
— Что я сделала?! Я просто разговаривала по телефону! Это не моя вина, что девчонка подслушивает!
— Вы специально созвонились с ней и вели этот разговор при ней. Случайно не бывает таких совпадений. Вы хотели напугать её или меня — не знаю. Но это конец, Галина Сергеевна.
— Ты не имеешь права запрещать мне видеться с внуками! Я скажу Кириллу!
— Кирилл в курсе. И он на моей стороне.
Я положила трубку. Руки дрожали. Живот ныл — малыш активно толкался, чувствуя моё волнение. Я глубоко вдохнула, считая до десяти. Гинеколог предупреждала: стресс опасен на этом сроке.
Кирилл пришёл поздно. Я уже уложила Машу, дочь долго не засыпала, всё спрашивала про братика и про то, правда ли всё будет хорошо. Я обнимала её, гладила по волосам и клялась, что никуда не денусь.
— Лен, — Кирилл выглядел измождённым. — Мама звонила. Рыдала. Говорит, ты запретила ей видеться с внуками.
— Я запретила ей приезжать на роды и после них. Пока она не извинится перед Машей и не поймёт, что натворила.
— Она говорит, что не специально. Что просто обсуждала с сестрой новость про знакомую.
— При пятилетнем ребёнке. По видеосвязи. Кирилл, ты правда веришь, что это случайность?
Он молчал. Потом сел рядом, взял меня за руку.
— Нет. Не верю. Но я не знаю, зачем ей это было нужно.
— Затем же, зачем пять лет назад. Контроль. Она хочет быть главной в нашей семье. Если не может физически присутствовать — давит психологически. Запугивает.
— Но зачем пугать Машу?
— Чтобы через неё давить на меня. Испуганный ребёнок — это стресс для беременной. А стресс — это осложнения. А осложнения — это повод приехать и «помочь».
Кирилл побледнел.
— Ты думаешь, она настолько...
— Я не думаю. Я знаю. Я пережила это пять лет назад. Помнишь, как она довела меня до гипертонического криза на пятом месяце? Как говорила, что я слабая, что не справлюсь, что мне нужна её помощь?
Он кивнул.
— Помню. Поэтому я и отправил её тогда домой.
— Вот и сейчас история повторяется. Только теперь она действует через Машу. Умнее стала.
Три дня мы жили в напряжённой тишине. Галина Сергеевна названивала Кириллу, рыдала, обвиняла меня в жестокости. Он держался, но я видела, как ему тяжело. Это всё-таки его мать.
На четвёртый день, когда я забирала Машу из садика, воспитательница отвела меня в сторону.
— Елена Владимировна, у нас тут ситуация возникла. Машенька сегодня сильно расстроилась. Говорит, что бабушка ей звонила.
— Что? Как звонила?
— На планшет, который вы приносите в садик для развивающих игр. У него же есть связь с вашим семейным аккаунтом. Машенька во время тихого часа не спала, взяла планшет, и там входящий вызов был. От бабушки Гали.
Меня затрясло.
— И что она сказала?
— Машенька не хотела рассказывать, но я настояла. Бабушка плакала и говорила, что это мама не даёт им общаться. Что мама злая и не понимает, как бабушка любит Машу. И что если Маша будет хорошей девочкой, то всё наладится.
— То есть она манипулирует пятилетним ребёнком, выставляя меня виноватой?
— Похоже на то. Машенька очень переживает. Спрашивает, правда ли мама злая.
Я забрала дочь, крепко обняла и повела к машине. По дороге Маша молчала, смотрела в окно. Дома я усадила её на диван рядом с собой.
— Машенька, бабушка звонила тебе?
Дочка кивнула, опустив глаза.
— Она сказала, что я не разрешаю вам общаться?
Ещё один кивок. Слёзы потекли по щекам.
— Солнышко, это неправда. Бабушка сказала тебе страшные вещи про братика и про меня. Ты испугалась. Я попросила бабушку извиниться, а она не захотела. И теперь пытается сделать так, чтобы ты думала, что это я виновата. Понимаешь?
— Но бабушка плакала. Ей грустно.
— Маш, взрослые иногда плачут, чтобы получить то, что хотят. Это неправильно, но так бывает.
— А она хочет приехать?
— Да. Но я не могу разрешить ей приехать, пока она не скажет тебе правду — что при родах со мной ничего не случится. Что братик — это радость, а не опасность. Что она не должна была тебя пугать.
Маша задумалась.
— Мам, а если я скажу бабушке, что хочу, чтобы она извинилась?
Я погладила её по голове.
— Можешь попробовать. Но знаешь что? Давай сначала ты просто перестанешь с ней общаться. Пока она не поймёт, что была неправа.
— Хорошо, — дочка прижалась ко мне. — Мам, а ты точно не умрёшь?
— Точно, солнышко. Точно.
Когда Кирилл узнал про звонок в садик, он взбесился. Я видела его злым редко, но в тот вечер он был в ярости. Схватил телефон, вышел на балкон. Я слышала только обрывки фраз:
— ...пятилетнего ребёнка!.. манипуляции!.. хватит!.. последнее предупреждение!..
Он вернулся через двадцать минут, красный и взволнованный.
— Я сказал ей всё. Что если она ещё раз попытается связаться с Машей без нашего разрешения, я подам на ограничение общения через суд.
— И что она?
— Сначала кричала, что я неблагодарный сын. Потом заплакала и сказала, что просто хотела помириться с внучкой. Я сказал, что мириться надо не с Машей, а с нами. И что извинения должны быть искренними.
— Поверишь, если извинится?
— Не знаю, Лен. Честно — не знаю.
Неделя прошла спокойно. Никаких звонков, никаких сообщений. Маша повеселела, перестала спрашивать про смерть в родах. Я почти расслабилась.
А потом позвонила моя мама.
— Леночка, тут странная ситуация. Твоя свекровь написала мне в соцсетях. Говорит, что вы с Кириллом её обижаете и не даёте видеться с внучкой. Просит меня повлиять на тебя.
Я закрыла глаза. Конечно. Конечно, она не успокоится.
— Мам, не верь ни слову. Она запугала Машу, сказала, что я могу умереть в родах. Потом пыталась манипулировать через дочку, выставляя меня злодейкой. Мы попросили извинений — она отказалась и продолжила своё.
— Господи, Лен. Опять? Ну неужели она не поняла после того случая пять лет назад?
— Не поняла. Или поняла, но решила действовать тоньше.
— Что ответить ей?
— Ничего. Просто заблокируй.
— Уже сделала. Но, Лен... она написала ещё и папе, и твоему брату, и даже тёте Вале. Всем одно и то же — что вы её притесняете.
Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Галина Сергеевна пошла в атаку на всех фронтах. Пыталась настроить мою семью против меня.
— Пусть все блокируют. И скажи всем правду — что она сделала с Машей.
— Уже сказала. Все в шоке.
Вечером того же дня, когда я купала Машу, в дверь позвонили. Кирилл открыл. Я услышала знакомый голос и замерла.
— Кирюша, сынок, впусти маму! Я так соскучилась!
Галина Сергеевна. Она приехала. Из Самары в Казань, восемьсот километров, без предупреждения.
Я быстро вытерла Машу, надела на неё пижаму.
— Солнышко, иди в свою комнату, поиграй немножко. Я скоро приду.
Дочка послушно ушла. Я накинула халат и вышла в прихожую.
Галина Сергеевна стояла с чемоданом, в пальто, с красными от слёз глазами. Кирилл загораживал проход, не пуская её дальше.
— Мама, я же сказал — только после извинений.
— Так я и приехала извиниться! Кирюша, ну пусти же! Я столько в дороге!
Она увидела меня и протянула руки.
— Леночка, доченька! Прости меня, дурную! Я не хотела Машеньку пугать, честное слово! Просто язык у меня длинный, сама знаешь!
Я стояла и смотрела на неё. На эти протянутые руки, на слёзы, на умоляющий взгляд. И понимала — это спектакль. Заученный, отрепетированный спектакль.
— Галина Сергеевна, вы написали моей маме, папе, брату и тёте. Всем рассказали, что мы вас притесняем. Это правда?
Она замялась.
— Ну... я просто хотела, чтобы они тебя убедили...
— Убедили в чём? Что вы имеете право пугать мою дочь? Манипулировать ею? Названивать в садик без разрешения?
— Я же бабушка! Я имею право общаться с внучкой!
— Не имеете. Не после того, что сделали.
— Кирилл! — она повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?! Это твоя мать!
— Мама, — голос Кирилла был твёрдым. — Ты приехала без приглашения. Ты не извинилась перед Машей — только сказала общие слова. Ты пыталась настроить против Лены её семью. Ты не изменилась.
— Но я твоя мать!
— Именно поэтому я даю тебе последний шанс. Зайди, поговори с Машей. Объясни ей, что ошиблась. Что при родах с мамой всё будет хорошо. Что братик — это радость. Извинись искренне. И уедешь обратно в Самару сегодня же. На поезд в десять вечера я куплю билет.
— Как уеду?! Я же только приехала! Мне надо отдохнуть!
— В гостинице отдохнёшь. Если откажешься говорить с Машей — поедешь в гостиницу прямо сейчас.
Галина Сергеевна смотрела на сына с недоверием. Потом на меня. Потом снова на сына.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Она согласилась. Мы прошли в Машину комнату. Дочка играла с куклами, увидела бабушку и напряглась.
— Машенька, — Галина Сергеевна присела рядом. Голос дрожал, но я не видела в её глазах раскаяния. Только расчёт. — Бабушка хочет сказать тебе кое-что важное.
Маша молчала.
— Я не должна была говорить те страшные слова про маму и роды. Мама не умрёт. С ней всё будет хорошо. Врачи умные, они помогут. А братик — это очень хорошо. Ты будешь старшей сестрой! Правда, здорово?
— А почему ты тогда так говорила? — тихо спросила Маша.
Галина Сергеевна растерялась. Не ожидала вопроса.
— Я... я просто обсуждала взрослые темы. Не думала, что ты услышишь.
— Но ты же знала, что я рядом. Мы же по видео разговаривали.
Пятилетний ребёнок вывел свекровь на чистую воду. Я видела, как та судорожно подбирает слова.
— Ну... так получилось. Прости, солнышко.
— А ты больше не будешь говорить страшное?
— Не буду. Обещаю.
Маша посмотрела на меня. Я кивнула — мол, бабушка извинилась, это хорошо. Дочка вернулась к куклам, явно не желая продолжать разговор.
Мы вышли из комнаты. Галина Сергеевна сразу оживилась.
— Ну вот! Я извинилась! Теперь-то можно остаться?
— Нет, — Кирилл был непреклонен. — Ты извинилась, и это хорошо. Но доверие надо заслужить. Пока что — только визиты по приглашению. Редкие.
— Но роды же скоро! Кто Машу будет...
— Родители Лены, — он достал телефон. — Вот гостиница неподалёку. Заказать тебе номер на сегодня?
Она смотрела на него так, словно видела впервые. Потом резко развернулась ко мне.
— Это всё ты! Ты настроила его против меня! Разлучила с матерью!
— Нет, — я положила руку на живот. — Это вы сами. Пять лет назад и сейчас. Вы могли приезжать, видеться с внучкой, быть частью семьи. Но вам нужен контроль. А контроля у вас здесь не будет. Никогда.
— Ещё увидим! — она схватила чемодан. — Ещё увидим, кто кого! Когда ты родишь и вас будет двое детей, ты приползёшь ко мне на коленях просить о помощи!
— Не приползу, — я улыбнулась. — У меня есть муж, родители и собственные силы. Вы нам не нужны, Галина Сергеевна. Совсем.
Она хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла.
Кирилл забронировал ей гостиницу и билет на поезд. Она уехала, даже не попрощавшись. Написала СМС: «Пожалеете оба. Внука своего не увижу теперь из-за вас».
— Увидит, — сказал Кирилл, откладывая телефон. — Когда научится уважать границы. Если научится.
Я обняла его.
— Спасибо. За то, что поддержал.
— Я должен был ещё пять лет назад понять. Прости, что дошло только сейчас.
Роды прошли легко. Мой сын — здоровый крепкий мальчик — родился ровно в ПДР. Рядом были мои родители, они забрали Машу на время, пока я в роддоме. Кирилл не отходил от меня.
Когда мы привезли малыша домой, Маша осторожно заглянула в коляску.
— Мам, а он не опасный?
— Нет, солнышко. Совсем не опасный. Он просто твой братик.
Она улыбнулась и поцеловала его в лобик.
Галина Сергеевна прислала поздравление в СМС. Сухое, формальное. Мы ответили «спасибо» и не стали продолжать диалог. Через месяц она попросила разрешения приехать познакомиться с внуком. Мы отказали — слишком рано, малышу нужен покой.
Ещё через два месяца повторила просьбу. На этот раз я согласилась — но на три дня и в гостинице. Она приехала, была подчёркнуто вежливой, не давала советов, не критиковала. Держалась на расстоянии.
Маша общалась с ней осторожно, настороженно. Не обнималась, не откровенничала. Отношения были испорчены, и бабушка это чувствовала.
В последний вечер, перед отъездом, Галина Сергеевна попросила поговорить наедине. Мы вышли на кухню.
— Лена, я хочу сказать... я понимаю, что была неправа. И пять лет назад, и сейчас. Просто мне казалось, что я должна быть нужна. Что без меня вы не справитесь. Что я обязана всё контролировать.
Я смотрела на неё молча.
— Но теперь вижу — справляетесь прекрасно. Даже лучше, чем со мной. И Маша... она меня боится. Моя внучка меня боится. Это я виновата.
— Да, — сказала я просто. — Виноваты. Но можете исправить. Если будете уважать нас и наши границы.
— Буду стараться.
Она уехала. Звонила раз в две недели, интересовалась здоровьем детей, не лезла с советами. Приехала следующий раз через полгода — снова по приглашению, снова на три дня.
Постепенно Маша оттаяла. Не сразу, не полностью, но начала снова называть её бабушкой без напряжения в голосе.
А я поняла главное: чтобы сохранить семью, иногда нужно поставить жёсткую границу. И не отступать, даже если тебя обвиняют в жестокости. Моя первая обязанность — защитить детей. От кого угодно. Даже от их собственной бабушки.
И я не жалею ни о чём.