Днём пришла мама Вера — свекровь, мать Семёна. Она молча прошла в избу и села за стол, сложив руки перед собой. Шура тоже молчала, поставила перед ней кружку с квасом и продолжила хлопотать по дому.
— Ушёл? — тихо спросила мама Вера.
— Ушёл, — кивнула Шура.
— Даже не зашёл, не попрощался с родителями, — женщина смахнула со щеки набежавшую слезу. — Почему он так с нами, а?
Вера недолюбливала невестку, не такую жену она хотела сыну — не сироту и не названную внучку местного знахаря. Но ни против решения сына, ни против деда Степана она не пошла, но и не гнобила Шуру, просто старалась редко с ней общаться. А Шура особо и не переживала по этому поводу: главное, родители Семёна внуков любили и не лезли в их жизнь.
Шура остановилась у печи, вытерла руки о фартук. Она понимала, что Вера пришла не за ответом. Пришла вылить боль, разделить её с кем-то, кто тоже потерял. Пусть даже с той, кого не считала своей.
— Мама Вера, — сказала она тихо. — Он не со зла. Он… он ночью с детьми прощался. С Ванькой говорил, Нюшу на руках качал. А к вам… побоялся, наверно. Что не сдержится. Что разрыдается, как мальчишка. Что вы будете по нему убиваться. А ему завтра в строй, ему надо быть собранным.
Вера подняла на неё глаза, в них плескалась боль.
— Ты его простила, что ли? — спросила она глухо. — Что нас не пожалел?
— А мне прощать нечего, — Шура села напротив, тоже сложила руки на столе. — Я его люблю. И понимаю. Он уходил, а у меня внутри всё оборвалось. Но я знаю: он должен был уйти. Так надо. Для него. Для страны. Для нас.
Вера долго молчала. Потом взяла кружку, отхлебнула кваса, поморщилась.
— Дед твой… Степан… он правда что-то знал? Про войну эту? Я же видела, как вы с Сёмкой туточки всё засаживали, как он в порядок дом приводил, как лишнюю копейку старался заработать. Да и мне вот меховой жилет пошил, замест старого.
Шура вздрогнула.
— Дед много чего знает, — ответила она осторожно. — Он в лесу живёт, с природой. Чует, когда беда подходит. Как звери чуют.
— Звери, — Вера горько усмехнулась. — А мы, люди, ничего не чуем. Живём, радуемся, а потом — раз! — и нет ни мужиков, ни покоя, ни жизни. И ещё этот старый ду-рак на войну собрался. Я ему говорю: кому ты там нужен со своей хромой ногой да с кашлем? А он от меня отмахивается, говорит, что я баба и ничего не понимаю. Ему же уже пятьдесят четыре года, а он всё туда же рвётся! Хоть бы про нас, про баб подумал, про меня, про тебя с ребятишками. Без мужика же тяжело будет нам. Шур, может, ты с отцом поговоришь, а? Может, он тебя послушается?
Мама Вера на неё с тоской посмотрела.
— Вот втемяшил в свою седую голову, что ему идти надо, и ничем из неё не выбьешь, — она сердито хлопнула ладонью по столу.
Шура опустилась на лавку напротив свекрови. В голове мгновенно сложилась картина: старый Фёдор, с отравленными газами лёгкими и ноющей раной в ноге ещё с Первой мировой. Он никогда не рассказывал о той войне, только иногда по ночам кричал во сне — глухо, страшно, так, что у Веры сердце заходилось. А теперь собрался снова.
— Мама Вера, — сказала она тихо. — Я поговорю. Но вы же знаете своего мужа. Если он решил, его трактором не сдвинешь.
Вера всхлипнула, сжала губы.
— Знаю. Потому и пришла. Ты… ты у нас грамотная, в школе работаешь. Может, слово какое найдёшь? А то я уже всё перепробовала — и плакала, и ругалась, и на коленях стояла. А он своё: «Я, говорит, Вера, не могу, когда другие идут. Я же мужик. И опыт у меня есть. Молодых там учить надо, чтоб не поубивались в первый же день».
Шура молчала, сцепив пальцы под столом. Перед глазами встало лицо Фёдора — суровое, обветренное, с глубокими морщинами. Он всегда был немногословен, но справедлив. И если он сказал «надо», значит, так и будет.
— Я поговорю, — повторила она. — Но вы сами знаете: если он не для виду собрался, а по совести, его не остановить. Ни мне, ни вам, никому.
Вера утёрла слёзы кончиком платка, поднялась.
— Ладно. Спасибо хоть на том, что выслушала. Ты это… если что, зови. Я хоть и неласковая, а внуков своих не брошу. И тебя… тоже.
Она сказала это будто через силу, но искренне. Шура кивнула.
— Спасибо, мама Вера.
Свекровь ушла. А Шура долго сидела за столом, глядя в одну точку. Мысли путались, натыкались друг на друга. Семён ушёл. Теперь Фёдор собирается.
Она ещё немного посидела, а потом взяла Нюшу за руку и направилась к свекрам. Шура обещала поговорить с отцом Фёдором — значит, она это обещание сдержит.
Дорога к дому свекрови была недолгой, но Шура шла медленно, собираясь с мыслями. Нюша рядом сопела, прижимаясь к матери, чувствуя её напряжение.
Вера встретила их на крыльце — видно, не ушла далеко, ждала. Увидев невестку с внучкой, всплеснула руками, но ничего не сказала, только посторонилась, пропуская в дом.
Фёдор сидел за столом, перед ним лежали старые, потёртые документы и какая-то бумага, исписанная неровным почерком. Он поднял голову, увидел Шуру с Нюшей, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, но тут же спряталось за привычной суровостью.
— Шура, — кивнул он. — А где Ванька?
— Дома оставила, — ответила Шура, отпуская Нюшу.
Девочка сразу потопала к деду, залезла к нему на колени. Фёдор погладил её по голове, вздохнул. Шура села напротив, посмотрела ему прямо в глаза.
— Мама Вера сказала, ты на войну собираешься.
Фёдор крякнул, отвёл взгляд.
— Собираюсь. И нечего тут языками чесать. Дело решённое. Ишь, уже сбегала, нажаловалась на меня.
— Я не уговаривать пришла, — тихо сказала Шура. — Я обещала, что поговорю. Вот и говорю. Ты сам-то этого хочешь? Или совесть не позволяет дома сидеть?
Фёдор долго молчал. Нюша возилась у него на коленях, перебирала пуговицы на его рубахе. В углу Вера замерла, прислушиваясь.
— Хочу ли? — наконец произнёс он. — Кто ж войны хочет, ду-рак, что ли? А совесть… совесть, Шура, она не отпускает. Я в ту войну, в германскую, надышался этой гадостью, до сих пор кашляю. Друзей там положил. Видел, как молодые зелёные мальчишки в атаку идут и через минуту в земле лежат. А теперь, выходит, опять такие же пойдут. А я дома буду сидеть, на печи лежать? Как я им в глаза потом посмотрю? Как сам себе в глаза посмотрю?
Голос его дрогнул. Шура впервые видела свекра таким — не суровым и молчаливым, а живым, растерянным, полным боли.
— Значит, не отговорить, — констатировала она.
— Не отговорить, — согласился Фёдор.
— Дедусь, не уходи, — сморщила носик Нюша.
— Отец, и правда, может, останешься? — подскочила к столу Вера. — Ну кто нас тут защищать-то будет? А?
— Отец? — Шура тоже на него посмотрела с просьбой в глазах.
— Вот бабы, что же вы мне руки выкручиваете! — он с какой-то тоской и обречённостью на них посмотрел. — Ну не могу я тут штаны просиживать, не могу! Вы поймите! Пока там наши дети гибнут!
— А как же мы тут? — тихо, со слезами в голосе спросила Вера. — А мы тут как без вас? Там же урожай скоро, и скотина, и дрова… А если они придут, всё же рядом, а тут одни бабы и дети. Они же нас не пожалеют. Правда, Шурка?
Она повернулась к Шуре за поддержкой.
— Нет, не пожалеют, — покачала головой Шура и опустила глаза.
— Дедусь, — тоненько захныкала Нюша.
Фёдор смотрел на них — на жену, на невестку, на внучку, которая теребила его рубаху своими маленькими пальчиками, — и в груди у него всё сжималось. Тяжёлый, надсадный кашель подкатил к горлу, он с трудом его подавил.
— Дедусь, — снова позвала Нюша, и в её голосе было столько детской, беззащитной мольбы, что у Фёдора дрогнуло сердце.
Он погладил её по голове, по светлым волосикам, и посмотрел на Веру. Она стояла, прижав руки к груди, и по щекам её текли слёзы, которые она даже не пыталась утереть.
— Верка… — начал он, но голос сорвался.
— Я тридцать пять лет с тобой, Фёдор, — заговорила Вера тихо. — Тридцать пять лет. Я тебя с той войны ждала, когда ты вернулся весь больной, прокопчённый этой отравой. Я тебя выхаживала, я тебя на ноги ставила. Я сына тебе родила, внуков вот дождались. А теперь ты хочешь, чтобы я опять ждала? Опять боялась каждый день, что мне похоронку принесут?
Фёдор молчал. Глаза его стали влажными, но он сдерживался, не позволял себе раскисать.
— Отец, — Шура подала голос, и он повернулся к ней. — Я не знаю, что там будет. Но знаю одно: здесь, без мужиков, нам будет страшно. Очень страшно и тяжело. И если ты уйдёшь… мы не перестанем тебя ждать. Но каждый день будем бояться. За тебя. И за себя.
Фёдор переводил взгляд с одной на другую и наконец остановился на Нюше. Девочка смотрела на него снизу вверх, и в её глазах стояли слёзы.
— Дедусь, не уходи, — прошептала она. — Я тебя люблю.
Он закрыл глаза. Долго сидел так, молча. А потом, когда открыл, в них стояла такая тоска, что у Шуры сердце зашлось.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно, бабы. Уговорили.
Вера ахнула, прижала ладони ко рту.
— Федя… правда?
— Правда, — он вздохнул, тяжело, всей грудью, и снова закашлялся. — Не могу я вас бросить. Не могу.
Вера кинулась к нему, обняла, прижалась. Фёдор неловко похлопал её по спине, глядя поверх её плеча на Шуру.
— Спасибо, дочка, — сказал он тихо. — За то, что пришла. За то, что… заставила подумать.
Шура кивнула, поднялась, взяла Нюшу за руку.
— Мы пойдём. Ванька там один. А ты, отец… ты отдыхай. Завтра новый день.
Она вышла на крыльцо, и только там, на свежем воздухе, позволила себе выдохнуть. Нюша прижималась к её ноге, счастливая, что дедушка остался.
— Мама, а дедусь правда не уйдёт?
— Надеюсь, доченька, — вздохнула Шура.
Автор Потапова Евгения