Запись была сделана красной ручкой. Крупным, уверенным почерком — я узнала бы его где угодно. Снежана всегда писала так, будто ставит приговор.
«Не проявляет инициативу на уроке. Рекомендуется консультация психолога. С.И. Волкова».
Первый урок. Первый день. Первая запись.
Тима пришёл из школы и положил дневник на стол. Молча. Он всегда был тихим — не проблемным тихим, а спокойным. Рисовал, читал, делал уроки без напоминаний. За четыре года в начальной школе — три замечания. Одно — «забыл сменку». Второе — «бегал по коридору». Третье — «разговаривал на уроке музыки». Всё. Обычный ребёнок.
И вот — «рекомендуется консультация психолога». После первого урока русского языка у новой учительницы. Которая приходилась ему родной тёткой.
Но началось раньше. Началось в августе, когда Снежана позвонила и сказала, как будто делает нам одолжение:
– Я устроилась в Тимкину школу. Русский и литература, пятые классы. Буду присматривать за ним. Вам же спокойнее.
Игорь — мой муж, Снежанин брат — обрадовался. «Отлично, свой человек!» Я стояла у плиты, помешивала суп и чувствовала, как ладони потеют. Потёрла их друг о друга — привычка, профессиональная: перед осмотром каждого животного на работе я тру ладони, это успокаивает. Здесь не помогло.
– Снежана, – сказала я. – Это не неудобно? Родственница — и учитель?
– Чего неудобного? Я же семья. Мне можно. Наоборот — другая бы не обратила внимания, а я вижу, если что не так.
Она видела. С первого дня.
Я позвонила ей вечером, после той записи.
– Снежана, зачем ты написала про психолога? Тима стеснительный. Он не поднимает руку — это нормально. Ему одиннадцать, он новый учитель, новый предмет.
– Оля, – голос ровный, менторский, пятнадцатилетний стаж в каждом слоге. – Я педагог. Я вижу проблему. Ребёнок закрытый, не коммуницирует, не проявляет активности. Это звоночки.
– Это характер.
– Ты ветеринар, Оля. Не лезь в педагогику. Ты лечишь собак, я — учу детей. Каждый занимается своим делом.
Она положила трубку. Я стояла с телефоном, ладони мокрые. Потёрла. Не помогло.
Октябрь. Вторая неделя. Я открыла дневник Тимы. Три новых записи.
«Не поднимает руку. Пассивен». Красная ручка.
«Плохо оформляет тетрадь. Поля неровные». Красная ручка.
«Медленно пишет диктант. Отстаёт от класса на два предложения». Красная ручка.
Я посчитала: шесть уроков русского и литературы в неделю. Шесть уроков под Снежаной. Каждый — повод для записи.
К концу октября — восемь замечаний. За месяц. У мальчика, который четыре года получал по три замечания в ГОД.
Тима приходил из школы и уходил в комнату. Раньше — бросал рюкзак, бежал на кухню, рассказывал. Теперь — молча. Дверь закрывалась. Тихо.
Я заходила к нему. Он сидел за столом. Рисовал. Раньше — фломастерами: яркие, цветные, солнце жёлтое, трава зелёная, небо синее. Сейчас — простым карандашом. Серые линии на белой бумаге. Деревья без листьев. Дома без окон.
– Тим, как в школе?
– Нормально.
– Как русский?
Пауза. Длинная.
– Нормально.
Он не смотрел на меня. Карандаш двигался по бумаге — тихо, без нажима. Будто извинялся за то, что рисует.
В ноябре я заметила. Тима рассказывал про друга Лёшку, и на слове «Лёшка» — запнулся. Не просто запнулся — застрял. «Л-л-л-лёшка». Губы сжались, глаза дёрнулись влево. Он замолчал. Потом начал заново, тише.
Я похолодела.
Через неделю — снова. «М-м-мам, дай п-п-пить». Он раньше не заикался. Никогда. Ни одного случая за одиннадцать лет.
Я отвела его к логопеду. Женщина — строгая, опытная, в очках — осмотрела, поговорила, попросила прочитать вслух. Тима читал — и на каждом третьем слове спотыкался. Буквы не давались, как будто кто-то держал их за хвост.
– Психосоматика, – сказала логопед. – Классическая. Стресс. Что-то происходит в школе или дома. Давление, страх оценки, постоянная критика. Тело реагирует.
– Дома ничего не изменилось.
– Значит, школа.
Я знала. Уже знала.
К ноябрю — четырнадцать замечаний за три месяца. Я выписала их в заметки телефона, как когда-то мамы записывают первые слова ребёнка. Только это были не первые слова. Это были удары.
«Не поднимает руку». «Невнимателен». «Недостаточная подготовка». «Не может пересказать параграф». «Отвлекается». «Плохой почерк». «Не знает правило». «Забыл тетрадь» — тетрадь лежала в рюкзаке, он просто не успел достать. Снежана записала — «забыл».
Я пришла в школу. Попросила встречу при классной руководительнице — Елене Павловне, мягкой, немолодой женщине, которая вела Тиму с первого класса.
– Снежана, – сказала я. – Хватит. Четырнадцать замечаний за три месяца. Он заикается. Логопед говорит — стресс. Это из-за давления.
Снежана сидела напротив. Красная ручка за ухом — как всегда. Руки сложены на столе.
– Оля, – сказала она. – Он заикается, потому что вы его не развиваете дома. Не читаете с ним, не занимаетесь. Я — единственная, кто с ним работает. Если бы не я — он бы вообще скатился.
Елена Павловна молчала. Смотрела в стол.
– Четыре года он учился без твоих замечаний, – сказала я. – Четвёрки-пятёрки по русскому. Три замечания за всё время. Три, Снежана. А за три месяца с тобой — четырнадцать. И заикание.
– Корреляция — не причинность. Я педагог, я знаю термины. А ты лечишь кошек.
Елена Павловна подняла голову. Открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Снежана Игоревна, – сказала она осторожно. – Может быть, стоит. Немного мягче.
– Елена Павловна, не учите меня работать. У меня пятнадцать лет стажа. У вас — восемнадцать. Разница невелика.
Елена Павловна замолчала. Я встала и ушла. В коридоре потёрла ладони. Сильно, до красноты.
Декабрь. Январь. Февраль. Замечания продолжались. К двадцатому — я перестала считать. Потом пересчитала — двадцать шесть к февралю.
Оценки Тимы упали. По русскому — были четвёрки-пятёрки. Стали тройки. Я не понимала — он же знал правила, он делал домашние, я проверяла. Тогда я попросила маму одноклассника — Тимкиного друга Лёшки — показать тетрадь. Мама показала.
Я сравнила. Одинаковый диктант. У Лёшки — четыре ошибки, оценка «4». У Тимы — три ошибки, оценка «3». Три ошибки — тройка. Четыре — четвёрка. У разных учеников. У одного учителя.
Я сфотографировала обе тетради. Молча.
В феврале Елена Павловна отвела меня в сторону после родительского собрания. Посмотрела по сторонам — никого.
– Ольга Андреевна, я не могу говорить прямо. Но ситуация ненормальная. Поговорите с директором.
– Почему вы сами не скажете?
– Я скажу. Если вы скажете первая.
Она боялась. Снежана в школе — громкая, уверенная, со стажем. Елена Павловна — тихая. Как Тима. Тихих всегда проще задавить.
В тот же вечер я позвонила знакомой — Ирине, чей сын учился в прежней школе Снежаны.
– Ир, ты знаешь Снежану Волкову? Она у вас работала.
– Волкова? Знаю. Она ушла «по собственному». Но на самом деле — родители жаловались. Она одного мальчика довела до того, что он отказывался ходить в школу. Истерики каждое утро. Мать писала директору. Снежана ушла сама, пока не уволили.
Я положила трубку. Потёрла ладони.
Вечером я попросила Игоря поговорить с сестрой.
– Игорь, Тима заикается. Тридцать замечаний. Оценки упали. Она его гнобит.
Игорь сидел за компьютером. Повернулся.
– Оль, она же педагог. Она лучше знает. Может, Тиме правда надо стараться. Он тихий, замкнутый. Снежана его вытаскивает.
– Он заикается, Игорь! Ему одиннадцать! Он рисует карандашом вместо фломастеров! Он не разговаривает дома!
– Может, это возраст. Переходный.
– Ему одиннадцать. Переходный — в тринадцать-четырнадцать.
– Оль, она моя сестра. Она не будет специально. Она любит Тимку.
– Она любит контролировать.
Он отвернулся к экрану. Разговор закончился.
Март. Тима принёс рисунок. Я нашла его на столе, под учебником. Чёрный карандаш. Лист А4. Фигура ребёнка — маленькая, сгорбленная, за партой. Над ним — огромная фигура. Женщина. В руке — красная ручка. Единственный цвет на рисунке — красный. Ручка была нарисована ярко, с нажимом, красный фломастер вдавлен в бумагу. Всё остальное — чёрное, серое, пустое.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как складываются ладони — друг к другу, как перед осмотром. Только тут не животное. Тут — мой ребёнок.
Тридцать четвёртое замечание пришло в тот же день. Я открыла дневник.
«Тимофей срывает урок молчанием. Демонстративно отказывается отвечать у доски. Вызвать родителей. С.И. Волкова».
Срывает урок молчанием. Демонстративно.
Мой сын не «демонстративно отказывается». Мой сын не может говорить. Он стоит у доски и не может выдавить слово, потому что горло сжимается, потому что буквы не идут, потому что над ним — женщина с красной ручкой, которая за семь месяцев написала тридцать четыре замечания.
И она пишет — «демонстративно».
Я закрыла дневник. Положила на стол. Посмотрела на обложку — Человек-паук, Тима выбирал в августе, радовался. Сейчас — обложка мятая, уголок загнут. Как сам Тима.
Утром я собрала папку. Обычную, прозрачную, канцелярскую. Положила туда:
Дневник. Тридцать четыре замечания за семь месяцев. Закладки — жёлтые стикеры, на каждом.
Справку от логопеда. «Логоневроз. Психосоматической этиологии. Рекомендуется устранение стрессового фактора».
Фотографии тетрадей — Тиминой и Лёшкиной. Одинаковый диктант, разные оценки.
Рисунки. Три — из прошлого года: солнце, дерево, собака. Яркие, цветные. И один — нынешний. Чёрная фигура за партой, красная ручка.
И последнее. Я записала на отдельном листке: «Снежана Игоревна Волкова. Предыдущее место работы — школа №17. Уволилась после конфликта с родителями. Аналогичная ситуация».
Я пришла к директору. Марина Юрьевна — женщина энергичная, деловая, на посту третий год. Я села напротив неё, положила папку на стол.
– Ольга Андреевна, что случилось?
– Снежана Игоревна Волкова ведёт русский язык у моего сына. Тимофея Волкова. Она — сестра моего мужа. Родная тётка ребёнка.
– Да, я знаю.
– За семь месяцев она написала тридцать четыре замечания. Вот дневник. За предыдущие четыре года — три замечания. Вот справки. Его оценки по русскому были четвёрки-пятёрки — стали тройки. Вот тетради для сравнения: у одноклассника четыре ошибки — четвёрка. У моего сына три ошибки — тройка.
Марина Юрьевна взяла тетради. Посмотрела. Перевернула. Снова посмотрела.
– Мой сын начал заикаться в ноябре, – продолжила я. – Вот заключение логопеда. Психосоматика. Стресс. До прихода Снежаны Игоревны он не заикался ни одного дня за одиннадцать лет.
Я достала рисунки. Положила рядом. Сначала — прошлогодние. Солнце, собака, яркие цвета. Потом — нынешний. Чёрная фигура. Красная ручка.
Марина Юрьевна смотрела на рисунок. Молчала.
– Мой сын нарисовал свою учительницу, – сказала я. – Чёрным карандашом. С красной ручкой. Это единственный цвет — красный. Как её замечания.
– Ольга Андреевна, это серьёзные обвинения.
– Это не обвинения. Это документы. Тридцать четыре замечания. Заключение врача. Сравнение оценок. И ещё — Снежана Игоревна ушла из предыдущей школы после аналогичного конфликта. Школа номер семнадцать. Можете проверить.
Марина Юрьевна откинулась в кресле.
– Что вы хотите?
– Либо Тиму переводят к другому учителю. Либо я пишу в департамент образования. И отдельно — заявление о конфликте интересов. Родственница ведёт уроки у ребёнка своего брата и использует положение. Шесть уроков в неделю. Тридцать четыре замечания. Ребёнок заикается.
– Я поговорю со Снежаной Игоревной.
– Нет. Не поговорите. Переведите. Разговоры я вела семь месяцев. Не помогло.
Марина Юрьевна сняла очки. Протёрла. Надела. Посмотрела на рисунок. Чёрный ребёнок, красная ручка.
– Хорошо. Я решу вопрос. Дайте мне два дня.
– Спасибо.
Я встала. В дверях столкнулась со Снежаной. Она шла по коридору — красная ручка за ухом, тетради под мышкой. Увидела меня у кабинета директора. Остановилась.
– Оля? Ты что тут делаешь?
– Разговариваю с директором.
– О чём?
Марина Юрьевна вышла из кабинета.
– Снежана Игоревна, зайдите ко мне.
Снежана посмотрела на меня. На директора. На папку в моих руках — прозрачную, с дневником и рисунками.
Она зашла. Дверь закрылась. Через минуту я услышала:
– Я же СЕМЬЯ! Я за ним ПРИСМАТРИВАЮ!
И голос директора — тише, ровнее:
– Снежана Игоревна, сядьте.
Я стояла в коридоре. Звонок прозвенел. Дети побежали мимо — шумные, живые. Где-то среди них — Тима. Тихий. С заиканием. С чёрным карандашом в пенале.
Я потёрла ладони. В этот раз — помогло.
Дверь кабинета открылась через пятнадцать минут. Снежана вышла. Красная. Ручка — не за ухом. В кулаке. Сжатая так, что побелели костяшки.
Она подошла ко мне. Близко. Я почувствовала запах её духов — сладкий, удушливый.
– Ты меня подставила, – сказала она. – Перед директором. Я — твоя семья. Я хотела помочь твоему ребёнку.
– Семья — это не пропуск, – сказала я. – А то, что ты делаешь — не присмотр. Это травля. Тридцать четыре замечания. Он заикается, Снежана. Ему одиннадцать.
– Он слабый! Его надо закалять!
– Он ребёнок. И он рисует тебя чёрным карандашом с красной ручкой.
Она отшатнулась. Как будто я ударила. Повернулась и ушла по коридору. Каблуки стучали — резко, быстро, злобно.
Я стояла. Ладони были сухие. Впервые за семь месяцев.
Вечером Игорь пришёл с работы. Молчал. Я видела — Снежана уже позвонила.
– Ты опозорила мою сестру, – сказал он. – Перед директором. Перед коллегами.
– Она написала тридцать четыре замечания нашему сыну. Он заикается.
– Она педагог.
– Она тиран. И она уже делала это в другой школе.
Игорь замолчал. Сел за стол. Я положила перед ним рисунок. Чёрная фигура за партой. Красная ручка. Единственный цвет.
Он смотрел долго. Минуту, может больше. Потом встал и ушёл в комнату. Не сказал ничего. Но это было другое молчание — не обвинительное. Тяжёлое, виноватое.
Прошёл месяц. Тиму перевели к Елене Павловне — она взяла его класс по русскому и литературе. Снежану не уволили — Марина Юрьевна провела «беседу», поставила на внутренний контроль. Снежана считает, что я её «подставила». Не звонит. Не приходит.
Игорь две недели не разговаривал со мной. Не ругался — просто молчал. Потом однажды вечером я нашла его в Тиминой комнате. Он сидел за столом сына и смотрел на рисунки. Старые — солнце, собака, яркие. И тот — чёрный.
Он ничего не сказал. Но на следующий день позвонил Снежане. Я слышала через стену: «Снежан, ты перегнула. Оставь Тимку в покое».
Она положила трубку. Наверное.
Тима начал рисовать синим карандашом. Не ярким — тёмно-синим. Но не чёрным. Деревья на рисунках обзавелись кронами. Домам вернулись окна.
Заикание осталось. Реже — но осталось. Логопед говорит: «Нужно время. Полгода-год. Может, дольше». Может, дольше. Семь месяцев Снежаны — и год восстановления.
Свекровь передаёт через Игоря: «Оля разрушила отношения в семье». Снежана тоже передаёт: «Я хотела помочь, а она меня выставила».
А я открываю дневник сына и считаю. Тридцать четыре замечания — красной ручкой. Три — за четыре года до неё.
Я пошла к директору на родную золовку. Принесла дневник, тетради, справку от логопеда и рисунок, где мой одиннадцатилетний сын нарисовал учительницу чёрным карандашом с красной ручкой. Муж говорит — я опозорила его сестру. Золовка говорит — хотела помочь. Свекровь говорит — разрушила семью.
А мой ребёнок семь месяцев приходил из школы и закрывался в комнате. Перестал рисовать цветными. Начал заикаться. И нарисовал над своей фигуркой огромную тень с красной ручкой.
Перегнула? Или тридцать четыре замечания за семь месяцев — это не «присмотр», это то, от чего детей надо защищать?
***
Это может быть интересно: