– Мам, ты это видела?
Максим стоял в дверях мастерской с телефоном в руке. Лицо — красное, как будто бежал. Но он не бежал. Он смотрел в экран уже минут двадцать, я слышала, как он сопел в коридоре.
Я отложила ткань. Юбка для заказчицы — подол нужно было подогнуть на три сантиметра, работы на полчаса. Взяла телефон.
Тикток. Ролик. Двести девяносто тысяч просмотров. Автор — «kristiii_life». Четырнадцать тысяч подписчиков. Кристина. Моя племянница. Дочь моего брата. Девятнадцать лет.
Ролик назывался «Типы родственников на семейном обеде 💀».
Первый «тип» — дядя, который рассказывает про армию. Смешно, ладно. Второй — бабушка, которая заставляет есть. Тоже ладно. Третий.
Третий — «нищая тётя».
В кадре — я. Со дня рождения Олега, три недели назад. Кристина снимала на телефон — я видела, но думала, она делает общее видео, семейное. Обычное.
Кадр: я сижу за столом. Джинсы — те самые, которые ношу третий год. Перешивала дважды: один раз ушивала в поясе, второй — заплатку ставила на колене, изнутри, незаметно. Блузка — хлопок, сама шила. Простая, белая, без воланов и страз. Нормальная блузка.
Кристина за кадром — закадровый голос, весёлый: «А это тётя Вера. Она даже одевается в то, что сама шьёт. Флешбек в 2005-й. Самопал-стайл».
Смех. Фильтр — старая плёнка с царапинами. Музыка — что-то ретро, нарочито дешёвое.
Потом следующий кадр — Кристина сама, в зеркале. Зелёное платье, волосы уложены, ресницы наращённые, телефон последней модели. Подпись: «Зато я в нормальной одежде, не самопал 💅».
Двести девяносто тысяч просмотров. Тысяча четыреста лайков. Комментарии: «жиза 😂», «у меня такая же тётка», «самопал-стайл — это диагноз», «бедная, аж неловко».
Бедная — это про меня.
Я закрыла ролик. Не досмотрела. Положила телефон на стол, рядом с ножницами и катушкой ниток.
Максим смотрел на меня. Шестнадцать лет. Тихий, серьёзный. Учится хорошо. Стесняется того, что мы живём в однушке, что у него нет нового телефона, что мама — швея. Он никогда этого не говорил, но я видела. По тому, как он прячет рюкзак, когда одноклассники рядом. Рюкзак нормальный — я сама выбирала, хороший, крепкий. Но не тот бренд.
– Не переживай, – сказала я. – Разберёмся.
– Мам, её в школе уже скинули. Мне показали.
Пальцы сжались. Я посмотрела на свои руки — мозоли от ножниц на указательном и большом, следы от иголок на подушечках. Эти руки за шесть лет сшили Кристине сорок вещей. Бесплатно. Каждую — с замерами, с примерками, с подгонкой по фигуре. Юбки, блузки, платья на выход. Перешивала ей джинсы, укорачивала пальто, меняла молнии на куртках.
Сорок вещей за шесть лет. Если считать по рыночной цене — тысяч сто двадцать. Минимум. Я не считала. До сегодняшнего дня.
Вечером, когда Максим лёг, я открыла ролик снова. Досмотрела.
И увидела то, чего не заметила с первого раза.
Зелёное платье. То самое. Выпускное. Кристина стояла в нём перед зеркалом и говорила: «Зато я в нормальной одежде, не самопал».
Это платье я шила три недели. В июне две тысячи двадцать третьего. Кристине было семнадцать, выпускной в одиннадцатом классе. Олег сказал: «Вер, ну сшей ей, ты же умеешь. В магазине всё одинаковое, а у тебя руки золотые».
Руки золотые — когда надо бесплатно. Когда за деньги — «ой, дорого, ты же семья».
Я поехала за тканью. Шёлк с подкладкой — восемь тысяч рублей. Из моих. Из тех тридцати пяти-сорока, которые я зарабатываю в хороший месяц. Восемь тысяч — это почти неделя моей работы. На лиф сделала ручную вышивку — мелкие цветы, бисер, три вечера подряд. Глаза болели так, что капала «Визин» каждые два часа.
Кристина надела платье на выпускной. Выложила фотографии. Подписи не было — кто сшил. Подруги спрашивали: «Где брала?» Кристина отвечала: «На заказ».
На заказ. Не «тётя сшила». Не «Вера сделала». На заказ. Как будто в ателье. Как будто заплатила.
И вот теперь — ролик. «Самопал-стайл». В платье, которое я сшила. Бесплатно. Из своей ткани.
Я сидела за машинкой и смотрела на экран. Платье было красивым — я знала это. Знала по тому, как Кристина крутилась перед зеркалом на примерке. Как трогала вышивку на лифе. Как сказала: «Тётя Вера, ты гений».
Гений. Самопал. Нищая тётя.
На следующий день я позвонила Олегу.
– Олег, ты видел Кристинин тикток?
– Какой? – голос расслабленный, сытый. Олег всегда так говорит — будто всё в мире уже решено.
– Где она высмеивает меня. «Нищая тётя». С моими кадрами с твоего дня рождения.
Пауза. Недлинная.
– А, это. Вер, ну это же тикток. Дети шутят. Не бери в голову.
– Ей девятнадцать. Это не дети.
– Ну, молодёжь. Они так самовыражаются. Там все так снимают.
– Олег, двести девяносто тысяч человек посмотрели, как твоя дочь называет меня нищей. Мой сын это видел. Его одноклассники это видели.
Олег вздохнул. Тем самым вздохом — «ну опять ты, Вера, раздуваешь».
– Я поговорю с ней. Но ты не накручивай себя. Это интернет, через неделю забудут.
– Олег, на ней в ролике платье, которое я шила три недели. За свой счёт. И она в нём говорит «не самопал». Это МОЕЙ работы платье. МОЙ шёлк. МОЯ вышивка.
– Вера, я понял. Поговорю.
Он не поговорил. Или поговорил так, что ничего не изменилось. Потому что через три дня — семейный обед у Олега. День рождения их мамы, моей и Олеговой. Бабушки Кристины.
Я пришла. В тех самых джинсах — других выходных нет. Блузка — другая, но тоже сшита мной. Максим рядом — в чистой рубашке, которую я погладила утром.
Кристина сидела за столом. Телефон — на подставке. Снимала сторис. «Семейный вайб» — так она подписала.
Я помогала накрывать на стол. Резала салаты. Мыла посуду. Кристина сидела, листала ленту.
Потом она подняла телефон. Навела камеру на меня. Я резала хлеб. В джинсах, в блузке, в фартуке. Кристина хихикнула — тихо, но я услышала.
Через час я проверила её сторис. Подпись: «Тётя Вера опять в винтаже 😂». Смайлик. Сердечко. И фильтр — опять ретро, опять плёнка с царапинами.
Двадцать три тысячи просмотров за два часа.
Я убрала телефон. Доела. Попрощалась. Поехала домой.
Максим молчал всю дорогу. Дома сел за уроки. Через полчаса вышел.
– Мам, мне в школе показали. Сторис.
– Я знаю.
– Они спрашивали, это правда моя мама. Я сказал — нет.
Он сказал «нет». Мой сын отказался от меня перед одноклассниками, потому что ему было стыдно. Не за меня — за ролик. За то, как это выглядит в чужих глазах. Шестнадцать лет. Возраст, когда мнение одноклассников важнее всего на свете.
Я не сказала ему ничего. Обняла. Он дёрнулся — в шестнадцать обниматься с мамой не принято. Но не отстранился.
Ночью я лежала и думала. Не про обиду. Про цифры. Сорок вещей. Шесть лет. Сто двадцать тысяч работы. Восемь тысяч за ткань на выпускное. Три недели по вечерам, до двух ночи, с «Визином» в глазах. И Кристина в этом платье говорит: «Не самопал».
Утром я приняла решение.
Достала коробку из-под швейной машинки. Там — фотографии. Я фотографирую каждую вещь, которую шью. Для портфолио. Каждую — на вешалке, на манекене или на заказчице. С датой.
Кристинины вещи я тоже фотографировала. Все сорок. Юбка — март две тысячи двадцать первого. Сарафан — июнь двадцать первого. Блузка с кружевом — сентябрь двадцать второго. Платье на выпускной — июнь двадцать третьего. Пальто, перешивка — октябрь двадцать четвёртого.
Сорок фотографий. С датами.
И ещё одна. Изнанка выпускного платья. Я отправляла Кристине в процессе — «смотри, как сидит подкладка». На изнанке лифа — бирка. Маленькая, атласная, вшитая в боковой шов. Я всегда так делаю. На каждом изделии. «Сшито В.К.» — мои инициалы. Вера Козырева. Буквы вышиты вручную. Три миллиметра высотой. Мой почерк. Моя метка.
Я поставила телефон на подставку. Включила камеру. И начала говорить.
Спокойно. Без слёз, без крика, без фильтров. Без ретро-плёнки и смайликов. Просто — камера, я, мастерская за спиной.
– Привет. Меня зовут Вера. Мне сорок два года. Я швея. Работаю на дому. Шью на заказ — юбки, платья, пальто. Зарабатываю тридцать пять-сорок тысяч в хороший месяц. Одна ращу сына. Живём в однушке.
Пауза.
– Неделю назад моя племянница сняла ролик. «Типы родственников». Я там — «нищая тётя». Самопал-стайл. Двести девяносто тысяч просмотров. Мой сын видел. Его одноклассники видели. Он отказался от меня в школе, потому что ему было стыдно.
Я взяла телефон. Открыла галерею.
– Вот вещи, которые я сшила этой племяннице. Бесплатно. За шесть лет.
Фото за фото. Юбка. Сарафан. Блузка. Платье. Куртка — молнию меняла. Пальто — укорачивала на четыре сантиметра. Джинсы — ушивала. Рубашка. Ещё платье. Ещё юбка. Сорок вещей. Я листала молча, давая каждой фотографии три секунды.
– Сорок вещей. Если считать по рыночным ценам — тысяч сто двадцать. Я не взяла ни копейки. Потому что семья. Потому что «руки золотые, Вера, сшей, ты же умеешь».
Я достала последнюю фотографию. Изнанка зелёного платья. Крупный план — бирка. «Сшито В.К.» Нитки — зелёные, под цвет подкладки. Буквы ровные, мелкие. Мои.
– Это выпускное платье. Я шила его три недели. Ткань — шёлк с подкладкой — восемь тысяч рублей. Из моих. Вышивка на лифе — ручная, бисер, три вечера до двух ночи. Племянница надела его на выпускной. Подругам сказала — «на заказ». Не «тётя сшила». На заказ. А потом сняла ролик, где стоит в этом платье и говорит: «Зато я в нормальной одежде, не самопал».
Я посмотрела в камеру.
– Вот бирка. «Сшито В.К.» Это мои инициалы. Это платье — самопал. Тот самый самопал, над которым она смеётся. Сорок вещей — самопал. Сто двадцать тысяч работы — самопал. Она назвала меня нищей. Может, и так. Нищие — это те, кто отдаёт бесплатно и не просит спасибо. А богатые — те, кто берёт, надевает и смеётся.
Я выключила камеру. Посмотрела запись. Четыре минуты двенадцать секунд. Ни одного фильтра. Ни одного смайлика. Ни одного хихиканья.
Палец завис над кнопкой «опубликовать». Я думала минут десять. Пила чай. Остывший, без сахара. Смотрела на швейную машинку — она стояла у окна, накрытая чехлом. Двенадцать лет ей. Ровесница Максима почти.
Нажала.
Ролик вышел в восемь вечера. К десяти — три тысячи просмотров. К полуночи — двадцать семь тысяч. Утром — сто сорок. Комментарии: «Вера, вы молодец», «Племяшка получила», «Руки золотые, а она — неблагодарная», «Покажите портфолио, я бы заказала!».
Но были и другие. «Зачем выносить семейное в интернет?» «Вам сорок два, а вы в тиктоке воюете с ребёнком». «Теперь девочку затравят». «Вы взрослая женщина — могли бы поговорить лично».
Кристина увидела ролик к обеду. Я поняла, потому что мне позвонил Олег.
– Вера. Ты что сделала?
– Ответила.
– Ты выставила мою дочь на весь интернет!
– Она выставила меня первая.
– Она ребёнок!
– Ей девятнадцать, Олег. У неё четырнадцать тысяч подписчиков. Она зарабатывает на рекламе. Она не ребёнок. Она блогер, который решил посмеяться над тётей, которая шесть лет шила ей одежду бесплатно.
Молчание. Тяжёлое, сердитое.
– Убери ролик, – сказал он.
– Нет.
– Вера, я серьёзно.
– И я серьёзно. Пусть стоит. Пусть те двести девяносто тысяч, которые смеялись надо мной, теперь увидят обратную сторону.
Он бросил трубку.
Кристина написала мне в мессенджере. Одно сообщение: «Ты реально??? Убери это!!! Мне пишут всякую дичь!!!»
Я не ответила.
Максим пришёл из школы. Молчал. Потом сел рядом на диван.
– Мам, я видел твой ролик.
– И?
– В школе видели тоже. Лёха Петров сказал — «твоя мама красавица».
Я посмотрела на него. Он не улыбался. Но и не прятал глаза. Впервые за неделю.
– Мам, – сказал он. – Ты правда шила ей сорок вещей?
– Да.
– Бесплатно?
– Да.
Он помолчал.
– Больше не шей.
Я погладила его по голове. Он не дёрнулся.
Вечером я сидела за машинкой. Юбка для заказчицы — подол, три сантиметра. Та самая, которую не дошила, когда Максим принёс телефон. Я закончила её за двадцать минут. Повесила на вешалку. Пришила бирку — «Сшито В.К.» — мелкие буквы на изнанке, зелёные нитки.
Потом выключила свет в мастерской. Она же — наша гостиная. Она же — мой кабинет, моя студия, моя жизнь.
За окном было темно. На подоконнике стояла катушка ниток — зелёных, тех самых, которыми я вышивала лиф выпускного платья. Я не выбросила их. Три года стоят. Ждут.
Больше никто не ждёт.
Прошло десять дней. Ролик набрал миллион четыреста тысяч просмотров. Кристина удалила свой тикток — весь аккаунт. Но скрины разошлись: её ролик и мой — рядом, в склейке. «Ожидание и реальность». «Блогерша vs тётя-швея». Какой-то паблик сделал подборку — «Самые неблагодарные родственники».
Кристина завела новый аккаунт. Другое имя. Но подписчики нашли. Пишут: «Это ты та, которая над тётей смеялась?»
Олег не звонит. Мама — наша с ним мама — позвонила один раз. Сказала: «Вера, ты тоже хороша». Я ответила: «Мам, я знаю». И повесила трубку.
Родня раскололась. Тётя Нина — за меня. Дядя Саша — за Олега. Двоюродная Света написала: «Вер, ты молодец, но зачем в интернет? Можно было по-тихому». По-тихому. Двести девяносто тысяч просмотров «нищей тёти» — это по-тихому? А мой ответ — это скандал?
Кристина не звонит. Не пишет. Не извиняется. Восемь дней тишины. Зелёное платье, наверное, висит у неё в шкафу. С биркой «Сшито В.К.» на изнанке. А может, выбросила. Не знаю.
Максим больше не прячет телефон в школе. Вчера показал мне сообщение от одноклассника: «Макс, твоя мама реально шьёт? Моей сестре нужно платье на свадьбу, скинь контакт».
Я скинула. Заказ на двенадцать тысяч. Не бесплатно.
Мне пишут незнакомые люди. Просят портфолио. Спрашивают цены. За десять дней — семь заказов. Больше, чем за предыдущие два месяца.
Но Кристина молчит. И Олег молчит. И зелёная катушка ниток стоит на подоконнике.
Я сняла ответный ролик на тикток племянницы. Показала бирку на изнанке, показала сорок вещей, назвала суммы. Брат говорит — я взрослая женщина, а опустилась до уровня ребёнка. Кристине девятнадцать, и теперь ей пишут злые комментарии. Мама говорит — я тоже хороша.
А мой сын неделю стеснялся ходить в школу. Потому что чужие люди смеялись над его мамой в интернете. Над её джинсами. Над её блузкой. Над её руками.
Может, надо было промолчать? Или тот, кто высмеивает на двести девяносто тысяч зрителей, — пусть и ответ получает на камеру?
Перегнула я — или так и надо было?