– Марина, подай воду.
Свёкор лежал на диване. Моём диване. В моей квартире.
– Геннадий Павлович, вода на тумбочке. Рядом с вами.
– Мне тяжело тянуться. Подай.
Я подала. Как подавала три месяца. Каждый день. По двадцать раз.
– И подушку поправь. Спина затекает.
Поправила. Вышла на кухню. Посмотрела на часы — восемь утра. Через час — на работу. До этого — покормить свёкра, дать таблетки, убрать за ним.
Три месяца назад он упал. Перелом шейки бедра, операция, долгая реабилитация. Жить один не может.
Алла — его дочь, сестра моего мужа — позвонила через два дня после операции.
– Марина, папу надо забрать. Я в Москве, не могу. Вы же рядом.
Мы рядом. Полтора часа на машине. А она — в Москве. Далеко.
– Алла, может, сиделку наймём? Вместе оплатим?
– Сиделка — дорого. И папе нужна семья рядом. Вы же семья.
Семья. Двадцать лет мы — семья. Двадцать лет свёкор не замечал эту семью.
– Алла, он твой отец.
– И Андрея тоже. Справитесь вместе.
Она повесила трубку.
Мы "справились". Забрали свёкра. В нашу двухкомнатную квартиру, где двое детей-подростков.
Сын переехал на диван в гостиную. Дочь — к нему же, на раскладушку. Свёкор занял детскую.
Три месяца.
И вот я стою на кухне и думаю: почему?
***
Двадцать лет назад я вышла за Андрея. Молодые, влюблённые, без гроша за душой.
У Геннадия Павловича — свёкра — была трёхкомнатная квартира. Он жил там один после смерти жены.
– Пап, – сказал Андрей. – Мы можем пожить у тебя? Пока на ноги встанем?
– Сынок, я привык один. Вы же молодые — справитесь.
Справились. Сняли комнату в коммуналке. Потом — однушку. Потом — ипотека на двушку.
Через два года после нашей свадьбы Алла вышла замуж. И переехала к отцу. С мужем.
– Алла — девочка, – объяснил свёкор. – Ей нужнее. Им ремонт делать негде.
Девочке было двадцать пять. Нам с Андреем — двадцать шесть и двадцать восемь. Но мы — справимся. А девочке — нужнее.
Алла с мужем прожили у свёкра три года. Бесплатно. Накопили на свою квартиру.
Мы в это время выплачивали ипотеку и растили дочь.
***
Восемь лет назад свёкор позвал семью на ужин. Важный разговор.
– Дети, я решил. Квартиру дарю Алле.
Андрей замер.
– Пап, а как же...
– Сынок, ты мужик. Сам справишься. А Алла — девочка. И у неё дети маленькие.
У нас тоже были дети маленькие. Дочери — девять, сыну — пять.
– Пап, мы ипотеку платим. Тяжело.
– Я знаю, сынок. Но Алле нужнее. Она одна с двумя детьми.
Одна. Алла развелась годом раньше. Муж ушёл, она осталась с детьми. Тяжело — понимаю.
Но мы тоже были. С детьми. С ипотекой. Без помощи.
Квартиру отдал Алле. Шесть миллионов рублей — по тем ценам.
Андрей пришёл домой белый. Молчал весь вечер.
– Это несправедливо, – сказала я.
– Я знаю.
– Поговори с ним.
– Бесполезно. Алла — девочка. Ей нужнее.
Алла продала квартиру через год. Переехала в Москву. Построила карьеру. Теперь руководит отделом в крупной компании.
Девочке уже сорок три. Но для свёкра — всё ещё девочка.
***
Пять лет назад свёкор продал машину. Старую, но рабочую.
– Деньги отдам Алле, – сказал он. – На её новую машину доложит.
Полтора миллиона. На машину Алле.
У нас машины не было. Ездили на маршрутках. С детьми, с сумками.
Андрей попросил.
– Пап, может, нам? Нам нужнее. Детей возить.
– Сынок, ты мужик. Заработаешь. А Алле в Москве без машины тяжело.
В Москве — метро, такси, каршеринг. У нас — один автобус в час.
Но Алле нужнее.
Три года назад — дача. Свёкор решил продать.
– Деньги отдам Алле. Она хочет дом за городом.
Три миллиона. Дом за городом.
Андрей не просил. Уже понял — бесполезно.
Я посчитала. За двадцать лет свёкор отдал Алле: квартиру — шесть миллионов. Машину — полтора. Дачу — три. Мелочи за годы — ещё миллион минимум.
Одиннадцать с половиной миллионов рублей.
Андрею за двадцать лет — ноль. Ничего. Ни рубля.
Четыре раза он просил помощь. С ипотекой, с машиной, с ремонтом, с лечением сына.
Четыре раза — отказ.
– Ты мужик, сынок. Справишься.
Справился. Мы справились. Без него.
***
Полгода назад свёкру стало плохо. Семьдесят один год, изношенные суставы, упал на ровном месте.
Перелом шейки бедра. Операция. Три месяца реабилитации — минимум.
Алла приехала на два дня. Посидела в больнице, подержала за руку.
– Марина, я не могу его забрать. У меня работа. Ты же понимаешь.
Понимаю. У меня тоже работа. Двое детей. Двухкомнатная квартира.
– Алла, он твой отец. Ты получила всё. Квартиру, машину, дачу.
– Марина, это было давно. Сейчас я не могу. Физически не могу.
– А я могу?
– Вы рядом. Вам проще.
Проще. Нам — проще.
Андрей смотрел на меня. Глаза виноватые.
– Марин, это мой отец.
– Я знаю.
– Мы должны.
Должны. Двадцать лет мы — ничего. Теперь — должны.
Забрали. Потому что Андрей — сын. Потому что свёкор — один. Потому что Алла — далеко.
***
Три месяца ада.
Свёкор капризный. Требовательный. Привык, что мир крутится вокруг него.
– Марина, еда холодная.
– Марина, простыня мятая.
– Марина, почему дети шумят?
Дети шумят, потому что живут в гостиной. Потому что дедушка занял их комнату.
Андрей на работе с утра до ночи. Приходит — падает. Помочь не может — устаёт.
Я работаю удалённо. Между звонками — свёкор. Подай, принеси, поправь.
Отпуск брала два раза — сидеть с ним после выписки. Больничный — когда сама свалилась от усталости.
Алла приезжала два раза за три месяца. По выходным. Привозила апельсины и конфеты.
– Папочка, как ты?
– Плохо, дочка. Марина не успевает.
Не успеваю. Работа, дети, дом, он.
– Марина, может, сиделку? – спросила Алла.
– Давай. Оплатим пополам.
– Я не могу сейчас. Ремонт в квартире делаю.
Ремонт. В московской квартире. Которую купила на деньги от папиной квартиры.
– Тогда сама ухаживай.
– Марина, не могу. Работа.
У меня тоже работа. Но мне — можно. Мне — положено.
***
Неделю назад свёкор позвал меня.
– Марина, сядь.
Я села.
– Марина, ты хорошая невестка. Но готовишь плохо. Каша сегодня была жидкая.
Каша была нормальная. Он придирается — от скуки.
– Геннадий Павлович, я готовлю как умею.
– Алла готовила лучше.
Алла готовила ему два раза в жизни. На юбилеи. Остальное время — я.
– Марина, и ещё. Комната у вас маленькая. Мне тесно.
Комната — детская. Двенадцать метров. Для детей — нормально. Для него — тесно.
– Может, продадите эту квартиру и купите побольше? Я доложу.
Доложит. Из пенсии. Которая меньше, чем я на него трачу в месяц.
Что-то внутри щёлкнуло. Тихо. Холодно.
– Геннадий Павлович, – сказала я. – Нет.
– Что — нет?
– Всё — нет. Я больше не буду за вами ухаживать.
Он смотрел на меня. Не понимал.
– Марина, ты в своём уме?
– В своём. Двадцать лет я смотрю, как вы отдаёте всё Алле. Квартиру — ей. Машину — ей. Дачу — ей. Одиннадцать миллионов — ей. Андрею — ничего.
– Андрей — мужик. Он справился.
– Я — тоже справилась. Без вашей помощи. Теперь — справляйтесь без моей.
– Марина, я больной человек!
– Я знаю. У вас есть дочь. Которая получила всё. Пусть она и ухаживает.
– Алла в Москве!
– Когда квартиру получала — не мешало. Когда машину получала — не мешало. Теперь — мешает?
Он молчал.
– Алла — девочка, Геннадий Павлович. Вы сами говорили. Вот пусть девочка и заберёт папу.
Я встала и вышла.
Руки тряслись. Сердце колотилось.
Двадцать лет молчала. Хватит.
***
Прошёл месяц.
Свёкор — у Аллы. В Москве. Она наняла сиделку — сорок тысяч в месяц.
Из денег, которые получила от папы. От квартиры, машины, дачи.
Со мной не разговаривает. Сказала Андрею — я предательница. Бросила больного старика.
Андрей молчит. Понимает меня — я вижу. Но ему больно. Отец всё-таки.
Родня разделилась.
Сестра Андрея — против меня. Говорит: он старый, больной, как можно.
Мать Андрея — умерла давно, не узнаем.
Мои родители — за меня. Говорят: справедливо. Кто получил — тот и ухаживает.
Коллега говорит — жёстко. Всё-таки свёкор. Не чужой человек.
Не чужой. Двадцать лет — не чужой. Только помогал всегда — чужим. Дочке. А мы — сами. Потому что справимся.
Справились.
Теперь — он пусть справляется.
Дети вернулись в свою комнату. Дочь сказала: "Мам, спасибо. Я уже забыла, как тут хорошо".
Забыла. За три месяца — забыла свою комнату.
Я лежу вечером, смотрю в потолок.
Двадцать лет. Одиннадцать миллионов — дочке. Ноль — сыну. Четыре отказа в помощи.
И три месяца ухода — от невестки. Которая ничего не
получила.
Можно было продолжать. Ещё месяц, ещё полгода, ещё год. Пока не сломаюсь.
Можно было.
Он отец моего мужа. Больной. Старый. Одинокий.
Но одиноким он стал сам. Когда решил, что сын справится. Всегда справится. Без помощи.
Вот теперь — без моей.
Переборщила я?
Или по-другому — было бы нечестно после всего?