– Ольга Сергеевна, нам нужно поговорить о Кирилле.
Голос классной руководительницы — Елены Васильевны — звучал так, как звучит у человека, который говорит одно и то же пятнадцатый раз. Устало, ровно, без надежды.
Я стояла в коридоре поликлиники — ждала окулиста, запись на три, уже четверть четвёртого. Телефон зажат между ухом и плечом, в руке — талон с номером.
– Слушаю.
– Семь двоек за полугодие. Математика, русский, физика, география, биология, английский, обществознание. Двадцать три пропущенных урока за последнюю четверть. Без уважительных причин. Кирилл в школе появляется через день, а когда приходит — сидит в телефоне.
Семь двоек. Двадцать три прогула. Мой сын — круглый двоечник и прогульщик. В девятом классе. Год до ОГЭ.
– Ольга Сергеевна, если ситуация не изменится, мы будем вынуждены поставить вопрос о переводе на индивидуальный план. Вы понимаете, что это значит.
Понимаю. Это значит — вежливое выталкивание. «Учитесь дома, не мешайте остальным».
– Я поговорю с ним, – сказала я.
– Вы говорите с сентября. Уже апрель.
Она была права. С сентября — каждый вечер. Разговоры, уговоры, крики, тишина. Забирала телефон — находил старый, в ящике. Отключала интернет — уходил к другу. Ставила родительский контроль — обходил за десять минут, снимал на видео и выкладывал: «Как обойти родительский контроль за 10 минут. Лайк, подписка».
Девять-одиннадцать часов экранного времени в сутки. Я проверяла через настройки, когда он забывал менять пароль. Экран: Ютуб — четыре часа. Тикток — три. Телеграм — полтора. Игры — час. Школьные приложения — ноль.
Вечером я пришла домой. Кирилл — на диване, в худи до колен, шлёпанцы на три размера больше, чёлка на глазах. Телефон перед лицом, наушники. На экране — блогер, двадцатилетний парень в бейсболке, что-то кричит в камеру. Кирилл улыбался.
Я села рядом. Он не заметил. Я подождала минуту. Потом тронула за плечо.
Он снял один наушник.
– Что?
– Мне звонила Елена Васильевна.
– И что?
– Семь двоек. Двадцать три прогула.
– Ну и что?
Он сказал это спокойно. Без вызова, без злости. Как факт погоды. Дождь — ну и что. Семь двоек — ну и что.
– Кирилл, тебе пятнадцать. Через год — ОГЭ. Если не сдашь —
– Мам, мне не нужна школа.
Он сел ровнее. Снял второй наушник. Повернулся ко мне. И вот тут — в глазах — не лень, не наглость. Убеждённость. Честная, глупая, пятнадцатилетняя убеждённость.
– Я буду блогером. Влад А4 не учился — и зарабатывает миллионы. Дима Масленников бросил универ. Даня Милохин вообще из детдома. Им школа не понадобилась. Мне тоже не понадобится.
Влад А4. Даня Милохин. Набор имён, которые он произносил как заклинание. Как будто если повторить достаточно раз — оно сбудется.
– Кирилл, на одного Влада А4 приходится миллион ребят, у которых ноль подписчиков и ноль дохода.
– Потому что они не стараются. А я буду стараться.
– Ты даже уроки не можешь делать каждый день. Как ты будешь снимать контент?
– Это другое. Уроки — скучно. Контент — интересно.
Он надел наушники. Вернулся к экрану. Разговор закончен.
Я ушла на кухню. Поставила чайник. Стояла и смотрела, как вода закипает. Морщинка между бровей — я чувствовала её, не трогая. Она появляется, когда я думаю. Последние восемь месяцев она не разглаживается.
Восемь месяцев я делала всё по книжке. Разговаривала. Объясняла. Приводила примеры. Показывала статистику — девяносто семь процентов каналов на Ютубе не набирают тысячи подписчиков. Ноль реакции. Он слушал и слышал одно: «Мама не верит в меня».
А потом — звонок Дениса. Бывший муж. Видится с Кириллом раз в месяц — кино, бургеры, разговоры «по душам». Живёт с новой женой, двое маленьких детей. Кирилл от него приходит окрылённый и злой на меня одновременно.
В тот вечер Денис позвонил мне. Редкость — обычно они общаются через Кирилла.
– Оль, Кирюха рассказал про школу. Ты на него давишь.
– Семь двоек, Денис. Двадцать три прогула.
– Ну и что? Не всем нужно высшее образование. Пусть попробует себя в блогерстве. Я в него верю. Не дави на ребёнка.
Не дави. Он видит сына четыре раза в месяц, покупает ему бургер и говорит «я верю». А я — каждый день. Каждое утро поднимаю его в школу, куда он не идёт. Каждый вечер смотрю, как он лежит на диване одиннадцать часов.
– Денис, ты можешь платить за репетиторов, если считаешь, что школа не важна? Когда он завалит ОГЭ — кто будет разгребать?
– Оль, не драматизируй. Не завалит. А если завалит — пересдаст. Мир не рухнет.
Он положил трубку. Я стояла на кухне. Чай остыл. Чёлка у меня тоже есть — короткая, которую я стригу сама, потому что парикмахерская — тысяча двести, а у Кирилла растут ноги и нужны кроссовки каждые четыре месяца.
И тут пришла мысль. Не злая, не мстительная. Практичная. Я восемь лет работала менеджером по рекламе. Контент, продвижение, аналитика, метрики. Я знаю, как это устроено. Не из Ютуба — из реальности.
Я не буду спорить. Не буду запрещать. Не буду уговаривать.
Я стану его продюсером.
Утром — суббота — я вошла к Кириллу в комнату. Он спал. Половина первого дня. Одеяло на полу, телефон на подушке, экран светился — уведомления.
– Кирилл, вставай. У нас деловая встреча.
Он открыл один глаз. Сдул чёлку.
– Чего?
– Ты хочешь быть блогером. Я хочу помочь. Садись за стол, поговорим.
Он сел через двадцать минут. Я ждала на кухне с двумя кружками чая. Перед ним — распечатанный документ. Четыре страницы.
– Что это?
– Контракт. Между тобой — блогером — и мной — продюсером.
Он взял листы. Полистал. Буквы мелкие, пункты пронумерованы. Я писала ночью, честно — с удовольствием. Восемь лет в рекламе не прошли даром.
Пункт первый: срок контракта — три месяца. С первого марта по тридцать первое мая. Пункт второй: блогер обязуется снимать минимум два ролика в неделю. Пункт третий: продюсер обеспечивает стратегию, аналитику, обратную связь. Пункт четвёртый: каждую неделю — отчёт: просмотры, подписчики, время съёмки, время монтажа. Пункт пятый: через три месяца — подведение итогов. Если канал не вышел на монетизацию (тысяча подписчиков и четыре тысячи часов просмотра) — блогер признаёт, что школа необходима, и возвращается к учёбе без возражений.
Кирилл дочитал до пятого пункта. Поднял глаза.
– А если выйду на монетизацию?
– Тогда я признаю, что была неправа. И ты продолжаешь.
Он улыбнулся. Широко, по-пацански. Уверенно. Подписал. Даже не торговался.
Я убрала контракт в папку. И начала работать.
Первая неделя. Я села с Кириллом и разработала контент-план. Тематика — он выбрал сам: лайфхаки, челленджи, «жизнь подростка». Целевая аудитория — двенадцать-шестнадцать лет. Формат — короткие ролики, три-пять минут. Платформа — Ютуб плюс Тикток.
– Легко, – сказал он. – Снимаю на телефон, загружаю, всё.
– Нет. Сценарий. Раскадровка. Свет. Звук. Монтаж. Превью. Описание. Хештеги. Аналитика после публикации.
– Мам, блогеры так не делают.
– Блогеры с миллионом подписчиков — именно так и делают. У Влада А4 команда двадцать человек. Сценаристы, операторы, монтажёры, менеджеры. Ты — один. Значит, всё сам.
Он сел за сценарий первого ролика. «Пять лайфхаков для школы». Написал за два часа. Я проверила — ни одного оригинального. Всё скопировано у других блогеров, слово в слово.
– Кирилл, это плагиат.
– Все так делают!
– Все, у кого четырнадцать подписчиков — да. Те, у кого миллион — нет.
Он переписал. Четыре часа. Получилось сыро, но хотя бы своё.
Съёмка. Телефон на стопке книг, свет — настольная лампа, фон — стена с плакатом. Кирилл говорил в камеру. Сбивался. Начинал заново. Опять сбивался. Раздражался. Начинал злиться на меня, будто я виновата, что он не может запомнить пять предложений подряд.
Одиннадцать часов. На один ролик — одиннадцать часов. Сценарий — четыре. Съёмка — три. Монтаж — четыре. Он монтировал в бесплатном приложении, которое вставляло водяной знак, и Кирилл не мог его убрать, и злился, и кидал телефон на кровать.
Я сидела рядом. Не помогала — наблюдала. Записывала: начало работы — 10:00. Конец — 21:00. Перерывы — четыре. Из них: два — на еду, два — на просмотр чужих видео «для вдохновения». «Вдохновение» длилось сорок минут каждый раз.
Ролик опубликовали в воскресенье вечером. Я помогла написать описание и подобрать хештеги. Кирилл обновлял страницу каждые три минуты.
Понедельник: восемнадцать просмотров.
Вторник: двадцать три.
Среда: двадцать шесть.
– Нормально, – сказал он. – У всех так в начале.
Нормально. Двадцать шесть просмотров за три дня. При одиннадцати часах работы. Два целых четыре десятых просмотра в час. Я не стала говорить это вслух. Пока.
Вторая неделя. Второй ролик. «Что бесит в школе». Кирилл снимал быстрее — шесть часов вместо одиннадцати. Прогресс. Но ролик получился хуже: звук гулкий, свет — тусклый, кот прошёл по фону в середине. Кирилл сказал «так даже прикольнее, реалистичнее».
Просмотры: тридцать один. Подписчиков на канале: одиннадцать. Из них три — мои фейковые аккаунты, которые я завела, чтобы не было совсем пусто. Ещё два — Лариса и её дочь, которых я попросила. Реальных, живых, незнакомых подписчиков: шесть.
Третья неделя. Кирилл начал халтурить. Первый дедлайн — среда — пропустил. Сказал «не успел, завтра доделаю». Завтра не доделал. Пятница — ролик вышел с опозданием на два дня.
– Кирилл, в контракте — два ролика в неделю.
– Мам, ты как начальник на заводе!
– Я продюсер. Ты подписал контракт. Два ролика в неделю. Не один.
– Нормальные продюсеры не орут.
– Я не ору. Я констатирую: ты нарушаешь условия.
Он хлопнул дверью. Из комнаты — тишина. Потом — звук чужого видео из наушников. Не съёмка. Просмотр.
Я открыла статистику экранного времени — он снова забыл сменить пароль. За прошедшую неделю: общее время в телефоне — шестьдесят два часа. Из них: съёмка и монтаж — два часа сорок минут. Просмотр Ютуба — тридцать шесть часов. Тикток — восемнадцать. Телеграм — пять.
Два часа сорок минут работы. Тридцать шесть часов потребления. Он не блогер. Он зритель. Самый преданный зритель чужих каналов.
Вечером я постучала к нему. Вошла. Он лежал на кровати, телефон перед лицом.
– Кирилл, сядь. Разговор.
Он сел. Нехотя, со вздохом.
Я положила перед ним распечатку. Статистика экранного времени. Круговая диаграмма — я нарисовала сама, в Экселе. Красный сектор — съёмка (четыре процента). Синий — просмотр чужих видео (пятьдесят восемь процентов). Серый — соцсети (тридцать процентов). Зелёный — прочее (восемь процентов).
– Это твоя неделя, – сказала я. – Четыре процента — работа. Пятьдесят восемь процентов — ты смотришь, как работают другие. Ты не блогер, Кирилл. Ты зритель.
Он посмотрел на диаграмму. Потом на меня. Чёлка упала на глаза, он не сдул.
– Это нечестно. Я изучаю конкурентов.
– Тридцать шесть часов в неделю — это не изучение конкурентов. Это залипание. Даже профессиональные аналитики тратят на исследование рынка восемь-десять часов. Ты — в четыре раза больше.
Он молчал. Потом сказал:
– Я хочу бросить.
– Контракт — три месяца. Осталось шесть недель. Ты подписал.
– Заставишь, что ли?
– Нет. Но если бросишь — значит, ты не выдержал даже трёх месяцев. А блогерство — это годы. Годы без дохода. Годы, когда тебя не смотрят, не лайкают, не комментируют. Ты готов?
Он не ответил. Надел наушники. Разговор — если это можно назвать разговором — закончился.
Но он не бросил. Через два дня снял новый ролик. Плохой, вялый, без энергии — но снял.
Месяц. Итоги. Четыре ролика. Четырнадцать подписчиков — из них три моих фейка. Двести тридцать семь просмотров. Доход: ноль рублей ноль копеек.
Второй месяц был тяжелее. Кирилл снимал, но без огня. Как повинность. Утром вставал — не к камере, а к телефону. Смотрел чужие ролики час, потом садился за свой. Сценарии стали короче — не потому что научился, а потому что лень. «Три вещи, которые бесят» — полторы минуты. «Что в моём рюкзаке» — две минуты сорок. Контент, которого в Ютубе — миллионы одинаковых.
Я не критиковала. Записывала. Каждый ролик: время на подготовку, время на съёмку, время на монтаж, просмотры за сутки, за три дня, за неделю. Подписчики. Комментарии.
Комментарии — ноль. Ни одного. За два месяца — ни один живой человек не написал под его видео ни слова. Только мой фейковый аккаунт: «Классное видео, подписался!»
К середине второго месяца Кирилл начал нервничать. Не из-за подписчиков — из-за меня. Я каждое воскресенье садилась с ним за стол и показывала таблицу. Спокойно, без нотаций. Просто цифры. Просмотры вниз. Подписчики — плюс два за неделю. Время работы — семь часов. Время просмотра чужого контента — сорок три часа.
– Мам, хватит с этими таблицами.
– Это аналитика. Любой продюсер это делает.
– Ты не продюсер. Ты моя мать, которая хочет доказать, что я не прав.
Я посмотрела на него. Пятнадцать лет. Чёлка, худи, огромные шлёпанцы. Мой сын. Который не умеет проигрывать, потому что никогда не пробовал.
– Кирилл, я хочу, чтобы ты увидел реальность. Не мою — свою. Ты сам сказал: «Я буду блогером». Я дала тебе такую возможность. Три месяца. Без запретов, без давления. Только ты и камера. И цифры говорят то, что говорят.
– Цифры ничего не значат! Нужно время!
– Сколько?
– Год! Два! Влад А4 три года раскручивался!
– Влад А4 выкладывал по ролику в день. Ты — два в неделю. И из этих двух — один ты делаешь за час, потому что лень.
Он встал. Ушёл. Дверь — хлоп.
Я осталась за столом. Таблица передо мной. Графики. Кривая подписчиков — почти горизонтальная. Кривая просмотров — такая же. Я работала менеджером по рекламе восемь лет. Я видела сотни таких графиков. Это не «нужно время». Это — нет аудитории, нет идеи, нет контента.
Но я молчала. Потому что ему нужно было дойти до конца самому.
Третий месяц. Кирилл снимал по инерции. Ролики стали ещё короче — минута, полторы. Идеи — ноль. Он повторял чужие форматы, даже не пытаясь придумать своё. «Собираю рюкзак в школу» — как у двадцати тысяч других каналов. «Мой день» — как у ста тысяч.
Подписчики: тридцать девять, потом — тридцать семь. Два отписались. Первый раз кривая пошла вниз. Кирилл увидел — и замолчал на два дня. Не снимал, не монтировал, не смотрел аналитику.
На третий день я зашла к нему. Он лежал на кровати. Без телефона. Просто лежал и смотрел в потолок.
– Кирилл.
– Что?
– Тридцать первое мая через неделю. Контракт заканчивается.
– Я знаю.
– Финальный отчёт — в воскресенье. Как договаривались.
Он кивнул. Не повернулся.
Воскресенье. Кухня. Два стула, стол. Чай — ему с сахаром, мне без. Перед ним — папка. Толстая, синяя, на кольцах. Я собирала три месяца.
– Готов?
– Давай, – тихо.
Я открыла папку. Первая страница — общая статистика.
– Три месяца. Девять роликов. Ты планировал двадцать четыре — по два в неделю. Сделал девять. Тридцать семь процентов от плана.
Он смотрел в стол.
– Подписчиков на конец периода — сорок семь. Из них три — мои аккаунты, два — Лариса и её дочь. Реальных — сорок два. Для монетизации нужна тысяча. У тебя — четыре и два десятых процента от цели.
Вторая страница. Время.
– Общее время, затраченное на создание контента за три месяца: сто четыре часа. Из них: съёмка — тридцать один час. Монтаж — сорок два. Сценарии — девятнадцать. Публикация и оформление — двенадцать.
Третья страница.
– Общее экранное время за три месяца: восемьсот двенадцать часов. Из них на создание контента — сто четыре. На просмотр чужого контента — пятьсот девяносто три. На соцсети — сто пятнадцать. Процент рабочего времени от общего экранного: двенадцать и восемь десятых процента.
Я перевернула страницу.
– Доход за три месяца: ноль рублей.
– Мам, монетизация включается после тысячи —
– Я знаю. Но даже без монетизации — ноль рекламных предложений. Ноль коллабораций. Ноль донатов. Ноль.
Последняя страница. Я сделала её ночью. Долго подбирала формулировку.
– Кирилл, сто четыре часа. За это время официант в кафе — на минимальной ставке, двести рублей в час — заработал бы двадцать тысяч восемьсот рублей. Курьер на велосипеде — тридцать одну тысячу. Репетитор по математике для младших классов — пятьдесят две тысячи. Ты — ноль.
Я закрыла папку. Положила ладони на стол. Ногти — короткие, как всегда.
– Я не говорю, что блогерство — ерунда. Я говорю, что за три месяца у тебя не получилось. Не потому что ты плохой. Потому что ты не готов. Ты не умеешь работать систематически. Ты не умеешь придумывать. Ты не знаешь свою аудиторию. Ты не знаешь, чем ты отличаешься от двадцати тысяч таких же каналов. И ты не хочешь учиться — ни блогерству, ни чему-то другому.
Он молчал. Чёлка закрывала глаза. Я не видела его лица.
– Хочешь продолжать — пожалуйста. Канал — твой. Снимай. Но учёбу ты откроешь завтра. И будешь ходить в школу каждый день. Потому что блогер без аудитории — это не профессия. Это мечта. А мечта без навыков, без знаний и без дисциплины — не кормит.
Тишина. Чай остыл. За окном — май, тополиный пух, солнце.
Кирилл поднял голову. Глаза — красные. Не от экрана. Он плакал. Тихо, без звука, как взрослый. Как мужчина, которому сказали правду, и он не может возразить.
– Ты просто не веришь в меня, – сказал он. Голос — тонкий, детский. Пятнадцать лет. Мой мальчик.
Мне стало больно. Физически — сдавило в груди, как тисками. Я сжала край стола. Ногти — короткие, не мешают.
– Я верю в тебя, – сказала я. – Именно поэтому три месяца я сидела рядом, считала, делала таблицы и ни разу не сказала «бросай». Я дала тебе попробовать. Но попробовать — это не значит закрыть глаза на результат.
Он встал. Ушёл в комнату. Не хлопнул дверью. Закрыл тихо.
Я осталась на кухне. Папка на столе. Синяя, толстая. Три месяца работы. Его и моей.
Морщинка между бровей не расправлялась. Я потрогала её пальцем. Глубокая. Как трещина на потолке.
Лариса позвонила вечером.
– Ну как?
– Показала цифры. Он плакал.
– Жёстко.
– А что мне было — гладить по голове и говорить «ты молодец, сорок семь подписчиков, гордость мамы»?
– Нет. Но он подросток, Оль. Они хрупкие. Ты не сломала его?
Не сломала? Не знаю. Вот честно — не знаю.
Прошло два месяца. Кирилл вернулся в школу. На следующий день после нашего разговора — встал в семь, оделся, ушёл. Без напоминаний. Я стояла в коридоре и смотрела, как он завязывает кроссовки. Молча. Он молча. Дверь закрылась.
Четыре из семи двоек подтянул. Математика — тройка. Русский — тройка. Биология — четвёрка, он её всегда любил, просто забросил. Обществознание — тройка. Остальные три — пока двойки, но учителя говорят: старается.
Канал не удалил. Снимает раз в две недели. Короткие ролики, минуту-полторы. Лучше, чем были — монтаж чище, звук ровнее. Подписчиков — восемьдесят девять. Для кого-то — ничтожная цифра. Для него — рост вдвое. Он не говорит об этом, но я вижу, как он проверяет счётчик перед сном.
Иногда — не часто, раз в неделю — он говорит:
– Ты просто не веришь в меня.
Не зло. Не с обидой. Как факт, с которым он живёт.
Денис позвонил две недели назад. Не Кириллу — мне.
– Оля, ты сломала ребёнку мечту. Он мне рассказал — про таблицы, про цифры, про «официант заработал бы больше». Это жестоко. Он же ребёнок.
– Он пятнадцать лет не ходил в школу восемь месяцев, Денис. Семь двоек.
– И что? Лучше стало?
– Четыре подтянул.
– А мечту? Мечту вернёшь?
Я не ответила. Потому что не знаю.
Лариса сказала на прошлой неделе:
– Ты рискнула, Оль. Три месяца без школы в девятом классе — это серьёзно. Но вроде сработало.
Вроде. Вроде сработало. А вроде — я мать, которая посадила сына за стол и ткнула носом в его провал. Разложила по полочкам. С графиками. С процентами. С зарплатой официанта.
По ночам я думаю: а вдруг он прав? Вдруг я просто не верю в него? Вдруг ему нужен был не продюсер с папкой, а мама, которая скажет: «Снимай, я с тобой, получится»? Вдруг через пять лет он бы набрал миллион — а я подрезала крылья в пятнадцать?
Но потом вспоминаю: восемьсот двенадцать часов экранного времени. Двенадцать процентов — работа. Остальное — диван, чужие ролики, чёлка на глазах.
Мечта — это не план. И я не знаю, как объяснить это пятнадцатилетнему мальчику, который смотрит на тебя красными глазами и говорит: «Ты просто не веришь в меня».
Правильно я сделала, что дала попробовать и ткнула в цифры? Или я сломала ему мечту — и три месяца без школы слишком высокая цена за урок?