– Мама, а Вика тоже молчит, когда тётя Зоя клеит, – сказал Тёма, не отрываясь от котлеты.
Я поставила тарелку на стол. Вилка звякнула о край.
– Что клеит, сынок?
– Ну рот. Чтобы не шумели. Такой серой штукой. Она липкая.
Тёма говорил это спокойно. Ковырял котлету, болтал ногами под столом. Ему пять лет. Для него это уже было нормой.
А у меня пальцы онемели.
Он ходил в этот детский сад с сентября. Восемь месяцев. Я устроила его в муниципальный, потому что частный мне не по карману. Одна ращу, работаю бухгалтером на полставки и подрабатываю по вечерам. Четыре тысячи двести за сад плюс две тысячи «на нужды группы» каждый месяц. Шесть тысяч двести. Я считала каждый рубль, чтобы Тёме там было хорошо.
И вот он сидит передо мной и рассказывает, что воспитательница заклеивает детям рты скотчем.
– Тёма, давно она так делает?
Он пожал плечами.
– Давно. Когда мы шумим. Она говорит, что мы как обезьяны. И клеит. А потом снимает, когда мы тихие.
Я села на табуретку. Ноги не держали.
– Почему ты мне не рассказывал?
Он посмотрел на меня. Глаза круглые, серьёзные.
– Тётя Зоя сказала – маме нельзя говорить. Говорит, мама расстроится и заберёт из садика. И я не буду с ребятами играть.
Мне пять лет объясняли, что воспитателям нужно доверять. Я сама так говорила сыну. «Слушайся тётю Зою, она добрая». Я говорила это каждое утро, когда вела его за руку по дорожке к синему забору.
А «добрая тётя Зоя» заклеивала ему рот скотчем. И запрещала рассказывать.
Я уложила Тёму спать. Он уснул быстро, как обычно. А я сидела на кухне и смотрела в стену. Руки тряслись. Я набрала номер сада – телефон не отвечал, рабочий день кончился. Тогда я написала воспитательнице в родительский чат. Личным сообщением. Вежливо. «Зоя Павловна, здравствуйте. Тёма рассказал, что вы заклеиваете детям рты скотчем. Я хотела бы поговорить с вами завтра утром».
Ответ пришёл через двадцать минут.
«Марина, добрый вечер. Не знаю, что вам рассказал ваш сын, но ничего подобного в нашей группе не происходит. Дети фантазируют. Это нормально для возраста. Поговорим завтра, если хотите, но не вижу повода для беспокойства. Спокойной ночи».
Ровный текст. Ни одного лишнего слова. Уверенный. Спокойный.
Я перечитала три раза. Потом посмотрела на спящего Тёму. Он никогда мне не врал. В четыре года он признался, что разбил мамину чашку, хотя мог бы промолчать. В пять он не умел выдумывать истории – ему не хватало воображения даже на то, чтобы соврать, почему не хочет есть кашу.
И вот этот ребёнок придумал скотч на рту? И придумал фразу «тётя Зоя сказала – маме нельзя говорить»?
Я не спала до трёх ночи.
Утром я привела Тёму в сад на пятнадцать минут раньше. Зоя Павловна уже была в группе. Крупная женщина, широкие плечи, очки на цепочке. Стаж тридцать лет – это она любила повторять. Тридцать лет в дошкольном образовании.
Я попросила поговорить.
Она вышла в раздевалку. Улыбалась.
– Марина, я же написала вам вчера. Дети фантазируют. Ваш Тёма очень впечатлительный мальчик. Может, мультик какой-то посмотрел.
– Он описал конкретно. Серая лента. Липкая. Вы снимаете, когда они замолкают.
Зоя Павловна поправила очки.
– Ну мало ли что дети говорят. Вот Витя Кузнецов на прошлой неделе рассказывал маме, что мы тут в космос летали. Вы же понимаете разницу.
Она говорила ласково. Как с ребёнком. Не со мной – с моей тревогой.
– Я двадцать шесть выпусков сделала, Марина. Двадцать шесть. Ни одной жалобы. Если б я что-то такое делала, думаете, никто за тридцать лет не заметил бы?
Я стояла в этой раздевалке, среди маленьких шкафчиков с наклейками – зайчик, машинка, солнышко. На Тёмином шкафчике – ракета. Он сам выбирал.
И я не знала, что сказать. Потому что передо мной стояла женщина с тридцатилетним стажем, двадцатью шестью выпусками и спокойной улыбкой. А у меня – слова пятилетнего ребёнка.
– Я разберусь, – сказала я.
– Конечно, разбирайтесь, – Зоя Павловна кивнула. – Только не нервничайте. Дети чувствуют тревогу матери.
Я вышла. Камера в углу раздевалки мигнула красным огоньком. Я машинально посмотрела на неё. Потом отвернулась.
Вечером позвонила Нина. Мы познакомились на родительском собрании в сентябре. Её дочка Вика была в одной группе с Тёмой.
– Марина, я видела твоё сообщение Зое Павловне. Ты в общий чат случайно не скинула, только ей. Но я рядом сидела, когда она читала. Она перекрасилась в лице.
– Она мне написала, что Тёма фантазирует.
Нина помолчала.
– Вика тоже рассказывала. Месяца три назад. Я тогда не поверила. Думала – выдумки. Но Вика повторяла одно и то же. Серая лента. Рот. «Тихо сидеть».
Меня прошиб холодный пот.
– Почему ты мне не сказала?
– Потому что я сама себе не верила, Марин. Тридцать лет стажа. Грамоты. Воспитатель года в районе. Я думала – ну не может быть такого.
В ту ночь я снова не спала. А утром, когда одевала Тёму, заметила. Маленький розовый след на подбородке. Чуть ниже губы. Я бы раньше не обратила внимания – мог обо что-то удариться, могла быть аллергия. Но я уже знала, что искать.
– Тёма, что это у тебя тут?
Он потрогал подбородок.
– Это от штуки. Она иногда больно отклеивается.
Я сфотографировала. Дата, время на снимке. Потом посадила сына в машину и повезла в сад. Руки на руле были белые от напряжения.
В обед я поехала к заведующей. Лариса Геннадьевна, кабинет на втором этаже. Грузная женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами. Я показала фотографию. Рассказала всё.
Она слушала молча. Потом сняла очки и потёрла переносицу.
– Марина, я вас понимаю. Вы беспокоитесь за ребёнка – это нормально. Но Зоя Павловна работает у нас двадцать два года. Двадцать два. Ни единой жалобы.
– Значит, жалобы начинаются сейчас. Я хочу написать заявление.
– Пишите, – она протянула мне бумагу. – Я проведу беседу с Зоей Павловной. Разберёмся.
Я написала заявление от руки. Подробно – что сказал ребёнок, когда, при каких обстоятельствах. Упомянула, что другие родители тоже слышали подобное от детей. Поставила дату. Расписалась.
Лариса Геннадьевна взяла лист, прочитала, кивнула.
– Я вам позвоню на этой неделе.
Не позвонила. Ни на той неделе, ни на следующей. Я ждала пять дней, потом пришла снова. Поднялась на второй этаж, открыла дверь кабинета.
– Лариса Геннадьевна, вы разобрались с моим заявлением?
Она подняла голову от бумаг.
– Каким заявлением?
– Я писала вам. Десять дней назад. Про Зою Павловну и скотч.
Она полистала папку на столе. Потом вторую. Потом выдвинула ящик.
– Не нахожу. Вы уверены, что оставляли?
Я стояла в дверях. У меня перед глазами было всё – как я сидела в этом самом кресле, как писала на бумаге, которую она мне дала, как она кивала.
– Лариса Геннадьевна, вы лично взяли у меня это заявление. Прочитали при мне.
Она развела руками.
– Марина, у меня огромный документооборот. Возможно, затерялось. Напишите ещё раз, я прослежу.
Я не стала писать ещё раз. Я уже всё поняла.
Через два дня я привела Тёму утром. В раздевалке столкнулась с Валентиной – мамой Кости. Та посмотрела на меня странно. Отвела взгляд.
– Что? – спросила я.
– Ничего, – Валентина застегнула сыну куртку. – Просто Зоя Павловна вчера говорила, что ты с ней в конфликте. Что твой Тёма сложный ребёнок и ты ищешь виноватых.
Меня обожгло.
– Она так и сказала? При ком?
– При всех. На вечернем забирании. Человек пять родителей было. Сказала, что у Тёмы проблемы с поведением и что ты вместо того, чтобы обратиться к специалисту, нападаешь на педагога с тридцатилетним стажем.
Я привела Тёму в группу. Зоя Павловна стояла у окна. Посмотрела на меня. Улыбнулась. Той же спокойной улыбкой, что и в первый раз.
– Доброе утро, Тёма. Проходи, мы сегодня будем рисовать.
Тёма сжал мою руку. Я наклонилась к нему.
– Всё хорошо, малыш. Иди.
Он пошёл. Медленно. Оглянулся один раз. Я помахала ему рукой и вышла.
В коридоре было тихо. Пахло хлоркой и кашей. Я прислонилась к стене и закрыла глаза.
Мой ребёнок боялся свою воспитательницу. Полгода боялся. А она рассказывала другим родителям, что проблема – в нём. И во мне.
Вечером я написала в родительский чат. Общий. Двадцать три человека. Написала всё – про скотч, про след на подбородке, про потерянное заявление. Попросила: поговорите со своими детьми. Спросите.
Тишина. Минута, пять, десять. Потом Валентина написала: «Марина, может, не стоит поднимать панику?» Следом Олег, папа Даши: «Мой ребёнок ничего такого не рассказывал. Зоя Павловна – прекрасный педагог». И ещё трое – в том же духе.
Нина написала: «Вика подтверждает. Я верю Марине».
Два человека из двадцати трёх.
Потом в чат зашла Зоя Павловна. Написала длинное сообщение. Спокойное, грамотное. Про тридцать лет стажа, про любовь к детям, про то, что «некоторые родители переносят свои нерешённые проблемы на педагогов». Закончила фразой: «Я всегда открыта к диалогу и никогда не причиню вреда ребёнку».
Восемь лайков. Восемь.
Я лежала на диване, Тёма спал в соседней комнате, а я читала эти лайки и не могла дышать.
На следующий день я пришла к заведующей с новым заявлением. Написала в двух экземплярах. Попросила расписаться на моём.
Лариса Геннадьевна посмотрела на меня поверх очков.
– Марина, я провела беседу с Зоей Павловной. Она всё отрицает. Коллектив её характеризует положительно. У нас нет оснований для дисциплинарных мер.
– У моего сына след от скотча на лице. Вот фотография.
– Это мог быть пластырь. Аллергия. Что угодно.
– Я хочу посмотреть записи с камеры в раздевалке.
Лариса Геннадьевна выпрямилась.
– Записи – внутренняя собственность учреждения. Я не имею права предоставлять их третьим лицам без запроса от органов.
– Тогда я обращусь в полицию.
– Это ваше право, – она сложила руки на столе. – Но учтите, что ложные обвинения – тоже уголовная ответственность.
Я вышла из кабинета. В коридоре тёрла пол уборщица. А у двери в группу стоял охранник Дима. Молодой парень, лет двадцать пять, вечно в наушниках.
Он снял один наушник, когда я проходила мимо.
– Марина Сергеевна?
Я остановилась.
– Я слышал, вы просили записи.
– Мне отказали.
Он оглянулся. Понизил голос.
– Камера в раздевалке пишет на общий сервер. У меня есть доступ. Я не могу отдать вам запись официально. Но если вы придёте завтра утром пораньше, до восьми, я могу вам кое-что показать на моём мониторе. А телефон – ну, он же у вас всегда с собой.
Я посмотрела на него.
– Почему вы это делаете?
– Потому что я тоже видел, – он надел наушник обратно и пошёл к своему посту.
Ночь я не спала. В шесть утра уже была на ногах. Тёму оставила у соседки – Людмила Ивановна, пенсионерка с третьего этажа, иногда выручала.
К семи тридцати я стояла у поста охраны. Дима уже сидел за мониторами. Кивнул. Развернул один экран.
– Это запись за прошлый вторник. Четырнадцать часов двадцать минут. Тихий час кончился, дети одеваются.
На экране – раздевалка. Маленькие шкафчики. Зайчик, машинка, солнышко, ракета. Дети бегают, шумят. Зоя Павловна входит в кадр. В руке – рулон серого скотча. Широкого, строительного.
Она подходит к Тёме. Мой сын стоит у своего шкафчика с ракетой, натягивает штаны. Зоя Павловна берёт его за подбородок. Одной рукой. Уверенным движением. Отрывает полоску скотча зубами. И заклеивает ему рот.
Тёма не дёрнулся. Не заплакал. Стоял и смотрел. Привык.
Потом она подошла к Вике. И к Косте. Три ребёнка. Три полоски скотча. Дети стояли тихо. Молча. Как маленькие солдаты.
Я снимала на телефон. Руки ходили ходуном. Экран прыгал.
– Есть ещё записи? – голос был не мой. Чужой.
– Я нашёл четырнадцать эпизодов за последние два месяца, – сказал Дима. – Только за те дни, когда камера работала. Она иногда «ломается», – он показал кавычки пальцами.
Четырнадцать раз за два месяца. А сколько за полгода? Сколько раз, когда камера «ломалась»?
Я сняла три эпизода. Самых чётких. Потом убрала телефон.
– Спасибо, Дима.
– Утренник в пятницу, – сказал он. – Просто так. К слову.
Он надел наушники и отвернулся к мониторам.
Три дня до утренника. Я не ела. Не спала нормально. Тёму каждое утро вела в сад и каждое утро хотела развернуться. Но я уже решила. Мне нужно было, чтобы все увидели. Не в родительском чате, где Зоя Павловна напишет длинный ответ про тридцать лет стажа. Не в кабинете заведующей, где теряются заявления. При всех. Глаза в глаза.
Пятница. Утренник «Весна пришла». Музыкальный зал. Шарики, бумажные цветы, стулья для родителей полукругом. Двадцать два ребёнка на сцене. Зоя Павловна в сторонке, в нарядной блузке, улыбается. Заведующая Лариса Геннадьевна в первом ряду. Родители с телефонами – снимают.
Тёма стоял в третьем ряду. Читал стишок про солнышко. Голос тонкий, тихий. Я смотрела на него, и внутри было – как перед прыжком.
Дети отпели. Зоя Павловна вышла к микрофону.
– Дорогие родители, спасибо, что пришли. Наши детки очень старались. Я хочу сказать, что для меня каждый ребёнок –
Я встала.
Просто встала со стула. Двадцать три пары родительских глаз повернулись ко мне. Зоя Павловна замолчала на полуслове.
– Извините, – сказала я. Голос был ровный. Я удивилась, потому что внутри всё горело. – У меня есть что показать. Всем. Это займёт одну минуту.
– Марина, сейчас не время, – Лариса Геннадьевна привстала. – Давайте после –
– Нет. Не после. Сейчас. – Я подключила телефон к портативной колонке, которую принесла в сумке. Звук пошёл на весь зал. И я нажала «воспроизвести».
На экране телефона – раздевалка. Маленькие шкафчики. Зоя Павловна с рулоном скотча. Берёт за подбородок. Отрывает. Заклеивает. Один ребёнок, второй, третий.
Звук в зале – шуршание скотча, тихий голос Зои Павловны: «Ти-ше. Будете молчать – сниму».
Тишина. Абсолютная.
Я повернулась к залу.
– Это записи с камеры в раздевалке вашего детского сада. Мой сын Тёма молчал об этом полгода. Полгода. Потому что ваша «прекрасный педагог» сказала ему – маме нельзя говорить. Я дважды обращалась к заведующей. Моё заявление «потерялось». Мне отказали в доступе к записям. В родительском чате меня назвали истеричкой. А вот – видео. Смотрите сами.
Зоя Павловна стояла у микрофона. Лицо стало серым. Рот открыт. Очки на цепочке качнулись.
– Это– это вырвано из контекста, – она начала говорить, но голос сел. – Я– дети шумели, я–
– Вы заклеивали им рты, – сказала я. – Строительным скотчем. Пятилетним детям. Три раза в неделю. Полгода. Больше семидесяти раз. И говорили им не рассказывать родителям. Какой тут контекст?
В зале кто-то охнул. Мама Кости – Валентина – закрыла рот руками. Она ведь тоже видела на записи своего сына.
Лариса Геннадьевна встала.
– Марина, прекратите немедленно! Вы срываете мероприятие! Здесь дети!
– Да, – сказала я. – Здесь дети. Те самые дети, которым заклеивали рты. И вы знали. Вы «потеряли» моё заявление. Вы отказали мне в записях. Вы покрыли её.
Дети на сцене стояли тихо. Тёма смотрел на меня. Глаза большие. Я не знала, правильно ли я делаю, – может, ему страшно. Может, я ломаю ему праздник. Но я смотрела на него и думала: полгода ему заклеивали рот. Полгода. Какой тут праздник.
Нина встала тоже. Единственная.
– Моя Вика – на этом видео, – сказала она. – Мне достаточно.
Олег, папа Даши, который писал в чате про «прекрасного педагога», сидел и смотрел в пол.
Зоя Павловна повернулась и пошла к выходу. Быстро. Каблуки стучали по паркету.
Я не пошла за ней.
Зал загудел. Кто-то уже пересматривал видео – я скинула его в родительский чат за секунду до того, как встала. Кто-то звонил. Кто-то плакал.
Лариса Геннадьевна подошла ко мне.
– Вы понимаете, что вы наделали? При детях! Вы их травмировали!
– Я их травмировала? – переспросила я. – Я?
Она осеклась. Открыла рот и закрыла. Потом развернулась и ушла к себе.
Зал пустел. Родители забирали детей, переговаривались. Валентина подошла ко мне. Лицо красное, глаза мокрые.
– Марина, прости. Я тебе не верила. Прости.
Я кивнула. Не могла говорить.
Тёма подбежал ко мне. Я присела, обняла его. Прижала к себе. Он пах детским шампунем и пластилином.
– Мам, ты чего?
– Ничего, малыш. Поехали домой.
Мы вышли из сада. На улице было солнечно. Апрель. Тепло. Я вела Тёму за руку и чувствовала, как стучит сердце. Быстро, рвано. Адреналин ещё не отпустил.
Я сделала то, что сделала. При всех. При детях. Может, нельзя было так. Может, надо было по-другому – через полицию, через прокуратуру, через жалобы. Тихо, правильно, по процедуре. Но я ходила по процедуре два месяца. Заявление «потерялось». Записи «не положены». А скотч на лице моего ребёнка – был.
Прошло три недели. Зою Павловну уволили. Лариса Геннадьевна получила выговор от управления образования. Проверка подтвердила – на записях четырнадцать эпизодов за два месяца. Сколько было до этого, когда камера «не работала», – никто не узнает.
Тёма ходит к детскому психологу. Раз в неделю. Три тысячи за сеанс. Психолог говорит – ничего страшного, дети пластичные, восстановится. Но он до сих пор вздрагивает, когда слышит звук отрываемого скотча. Я упаковывала посылку на днях. Он побледнел и вышел из комнаты.
Я перевела его в другой сад. Частный. Дороже в три раза. Я взяла вторую подработку.
В старом родительском чате тишина. Половина родителей написали мне в личку – кто «спасибо», кто «правильно сделала». Но вторая половина молчит. А некоторые – не молчат. Пишут в других чатах, что я «устроила цирк на детском празднике», «травмировала детей показом», «могла бы решить по-человечески, без скандала».
Зоя Павловна, говорят, собирается подавать на меня за распространение видео. Не знаю, подаст или нет. Мне уже всё равно.
Тёма вчера спросил:
– Мам, а в новом садике тётя тоже будет клеить?
– Нет, малыш. Не будет.
– Точно?
– Точно.
Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:
– Хорошо.
Я смотрю на него и думаю: полгода. Полгода мой пятилетний ребёнок приходил домой, ел котлеты, смотрел мультики, ложился спать – и молчал. Потому что взрослая женщина сказала ему: маме нельзя говорить.
Я показала видео на утреннике. При всех. При детях. Может, не надо было так. Может, надо было тихо, через инстанции, через бумаги. Может, я перегнула.
А может – если бы я не показала, заявление бы снова «потерялось». И всё бы продолжалось.
Вы бы как поступили? Правильно я сделала – или перегнула?
***
Вам может понравится: